Наследие греха стр. 84
если позже она будет думать о ней как о лжи.
– Я люблю вас. Наверное, я полюбил вас сразу, как только увидел. Да, думаю, так оно и случилось. – Он приложил ко лбу ладони, и кончики его пальцев, холодные как лед, обожгли ему кожу, как может обжигать снег. – Я женат, – добавил пастор. – Вы это знаете – в смысле, что моя жена жива – и я священник. Я не имею никакого права любить вас и обещаю, что никогда больше не останусь наедине с вами.
Примеро так удивилась, что даже глаза у нее стали больше, чем обычно, но какое именно из его признаний так поразило ее, Арчери не знал. Он даже подумал, что, может быть, она удивлена тем, что он вообще умеет говорить, ведь до сих пор ему удавалось связать в ее присутствии не больше пары слов.
– Разумеется, я не считаю, – добавил он, не желая, чтобы его последняя фраза прозвучала самонадеянно, – что мое присутствие могло представлять для вас соблазн. – Женщина хотела возразить, но он поспешно продолжил: – Пожалуйста, не надо ничего отвечать, просто уезжайте.
Она кивнула. Несмотря на свой же запрет, ему страстно хотелось, чтобы она приблизилась к нему опять, коснулась его снова. Он так жаждал ее прикосновения, что едва мог дышать. Имоджен едва заметно беспомощно развела руками, как будто тоже находилась в плену сильнейших эмоций. Затем она повернулась и, стараясь не смотреть на него, пробежала через холл к двери и выскочила наружу.
Только когда она ушла, викарию пришло в голову, что она так и не спросила его, зачем он пришел в этот дом. Она вообще говорила очень мало, все главное сказал он. Ему казалось, что он сходит с ума, ибо он никак не мог поверить, что двадцать лет дисциплины могут испариться мгновенно, не оставив по себе никакого следа, как не оставляет следа в голове ленивого ребенка наспех зазубренный урок.
Дом оказался именно таким, каким его описывала стенограмма процесса. Без всяких эмоций и уж тем более без симпатии Генри отмечал особенности планировки здания: длинный коридор, соединявший входную дверь с черным ходом, у которого Пейнтер когда-то вешал свой дождевик, кухню и тесную, зажатую между двух стен лестницу. Ощутив вдруг нечто вроде паралича, священник, с трудом переставляя ноги, подошел к черному ходу и онемевшими пальцами отодвинул засов.
Тихий, заросший сорной травой сад нежился под жарким солнцем. От света и от жары у викария закружилась голова. Сначала он не мог понять, куда подевался каретный сарай, а потом вдруг сообразил, что глядит на него с тех самых пор, как распахнул дверь: то, что он принимал за огромный, трепещущий ветвями куст, на самом деле и есть не что иное, как кирпичи и известка под густым покровом виргинского горошка. Мужчина шагнул вперед, но без интереса, не испытывая ни малейшего любопытства. Он пошел к сараю потому, что надо же было что-то делать, а этот дом миллиона крошечных трепещущих листков был целью не хуже всякой другой.
Дверь была заперта на висячий замок. Арчери вздохнул с облегчением: значит, ему ничего не придется делать. Он уперся лбом в стену, и сырые прохладные листья начали щекотать его лицо. Постояв так какое-то время, Генри вернулся на подъездную