Наследство Империи стр. 335
шлюз, — отрывисто приказал Назгул. — Бери ту Тециму. Там Брюс.
— А ты?
— Нет времени! Хватай его и прыгай, я прикрою. Нынче все грамотные, чихнуть не успеешь — дюзы разнесут.
— Я тебя не...
— Не валяй дурака!
— Меня твоя жена сожрет.
— Молчи и исполняй. За пятнадцать секунд до прыжка дашь мне отсчет. Я пойду снаружи.
Есть ли на свете что-то холоднее решимости? Я в самом деле надеюсь, что мозаика сложится, если ее как следует потрясти: несколько лет теоретической физики, топология многомерного пространства, электромагнитные свойства инверсионного следа, остающегося за кораблем, уходящим в прыжок?.. Кроме как на опыте все равно не проверить К тому же другого выхода нет.
— Десять... девять.
Это целая вечность — пятнадцать секунд. Но я действительно не знаю, как это будет. Есть только подозрение... уверенность.
Боль!
Мы так и не поняли, каковы механизмы боли у существа, в теле которого нет ни единого нерва. Кристаллическая решетка металлопласта заменила нам нервную клетку. Чему там, скажите, болеть?
Его вывернуло наизнанку, а потом словно разорвало на куски, на мельчайшие молекулы, каждой из которых предоставлено было парить в одиночестве и отчаянии, затерявшись в пустых пространствах немыслимых измерений, где ходят корабли, спрямляя путь от звезды к звезде.
Я почему-то думал, что там темно. Ничего подобного. Ослепительный белый свет, в котором понятия и чувства — и души! — обретают материальность: форму и плоть, и любой вопрос имеет однозначный ответ. Нет верха и низа, кроме твоих «да» и «нет», и не на что опереться, кроме принципа. И выбора тоже нет.
Это душа болит столь сильно, что ты уже не различаешь, где дух, где плоть. Душа, которая цепляется за свое скудельное обиталище: она привыкла к нему, она не хочет его покидать. Если бы у души были зубы, от этой боли она искрошила бы их до корней. Душа не хочет быть одна в пустоте.
Свет размазывается в полосы, зеленые и розовые, они свиваются
в спираль, потом в воронку. И она, душа, падает туда, оставляя тебе только затухающий крик и проклятье за то, что ты делаешь с ней такое.
Некоторое время Кирилл был очень занят. Сперва он нашарил лучом скачущую, как заяц, Тециму и затолкал ее в грузовой шлюз. Потом скрепя сердце задраился и пошел в гипер. Сначала они уговаривались прыгать сразу до Пантократора, но сейчас, с Назгулом, влекомым инверсионным следом, ему захотелось выйти где-нибудь в промежуточной точке, чтобы... А Император не знал, чтобы — что. Просто ему показалось, что так будет правильно.
Он чуть сместился относительно точки выхода и включил радары и маяки на максимальный охват. Потом пошел встречать гостей. Брюску пришлось вытаскивать из кабины на руках: он был в сознании, но совершенно размазан. Обычное состояние для новичка.
— Немного позже, — сказал мальчишка, — это мне ещё больше понравится. Ой, чуть не забыл: там у меня пассажир в «собачьем ящике»!
Так что потом Кириллу пришлось выковыривать Норма из губчатой резины и очень хотелось спросить того об ощущениях. Удержался исключительно из соображений приличия, а после все побежали-потащились в рубку: Назгула подбирать. Нельзя сказать, что на всей памяти гиперперелетов ничто и никогда не попадало в инверсионный след, но, насколько Кирилл помнил, электроника там всегда выходит из строя.