Не успеть стр. 27
про меня «Голос Америки» на всю страну бабахнет – узник совести, последний гуманист в империи зла… Я вас уважал, клянусь! Так ведь и не сказали, откуда к вам попали эти произведения! Ужом крутились, а ни гу-гу! Я ведь собирался на вас представление писать, загремели бы вы, как оно водилось… да Архипов за вас просил. Такой, говорил, талантливый вьюнош, одумается еще. Но вы, извиняюсь, так одумались! Ведь все же у вас есть: талант, положение… книги – читай не хочу… Свободу вам дали, свободу! Вам бы сейчас кровь из носу пахать для страны! А в голове у вас что? «Курица, курица»! – гнусавым голосом передразнил он. – Смотреть тошно!
Он умолк и опять жадно затянулся. Я следил взглядом каждое движение его сигареты. Не знаю, зачем. Наверное, оттого, что он не дал мне закурить.
– Вот что, Пойманов, – сказал он и кинул окурок себе под ноги. Взялся за ручку дверцы. – Идите вы к черту. Никто и нигде вас не сможет применить. Дохлый вы номер.
– Да почему же меня обязательно применять? Я ведь живой!
Володя, пользуясь тем, что шеф не видит, со значением посмотрел мне в глаза и постучал себе по лбу согнутым пальцем.
– Пока вы не доказали свою ценность для страны, – жестко сказал Александр Евграфович, – живой вы или не живой есть ваше личное дело. Сначала подвиг, а уж потом, если руководство изыщет резервы или сочтет целесообразным у кого-либо изъять, – курица. А вам все наоборот хочется: сначала курица, а уж потом, если ваша левая нога захочет – подвиг. Так держава не устоит. На всех вас кур нет у нас. И не должно быть.
Что-то удивительно родное, удивительно домашнее было в этих словах…
Сегодня папочка честно заслужил этот кусочек мяса.
Как одинаковы те, кто не любит, но использует. Презирает, по нуждается. Замордован и обессердечен настолько, что не может не стремиться паразитировать.
Некогда я твердил себе изо дня в
день: мы навсегда в ответе за тех, кого приручили. От этих слов, пронзивших меня еще в детстве, бодрей бегалось. Но в реальной жизни оказалось иначе: мы навсегда в ответе за тех, кто приручил нас.
– А вас не беспокоит, Александр Евграфович, что вместо подвигов все просто либо прут, что могут, либо друг у друга рвут?
Его глаза сузились, как в момент прицеливания.
– Отрегулируем, – убежденно сказал он.
– Скажите, – я оглядел «Волгу», шофера, исступленно делавшего мне предупредительные знаки, окурок, породисто отсверкивающий золотым ободком. – Вы сами совершили много подвигов?
Он пожал плечами и ответил без рисовки:
– Вся моя работа – подвиг…
– Понятно, – сказал я.
– Что вам понятно? – он опять вспылил, – Ничего вам не понятно! У меня пятый день бачок в сортире хлещет! Все трубы сгнили… А сантехник, зар-раза, радио не слушает даже нашего, газет не читает, книг со школы в руках не держал… Пьянствует водку и ни хрена не делает. Ничем его не пугнешь… – загружаясь в машину, он хрипло, протяжно вздохнул, – Житуха наша скотская… В Управление, – велел он совсем иным, железным голосом и беспощадно захлопнул дверцу.
И тут я понял, что произошло.
У меня что-то словно взорвалось внутри. Я побежал за ними. Бежать не было сил, по бедру бил баллон, и горбы под