Неделя приключений стр. 2
голодный 1921 год помирали соседи односельчане. Радовался в душе, дёшевы стали работники, за кусок хлеба целый день спины не разгибают.
А тут ещё появилось в газетах слово «колхоз». Кирилл Спиридонович сначала принял было это слово за иностранное и только посмеивался, но когда узнал его значение — испугался. Вот, значит, уж куда повернуло — на коллективное хозяйство. Стало быть, отдай всё нищим, а сам в исподнем ходи.
Дела пошли плохо. Мельница была старая и требовала капитального ремонта. Смотрел Кирилл Спиридонович на ветхую, сочившуюся водой плотину, на замшелое колесо, истёршиеся ходовые части, и кровью обливалась его хозяйская душа. Но как тут тратиться на ремонт, если мужики в глаза говорят: «Последние дни дерёшь с нас за помол, Спиридоныч. Отберём твою мельницу в общее пользование».
Как-то весной тридцатого года поутру собрался старик ехать на мельницу. Нужно было поднять щиты, дать выход излишкам талой воды из пруда. Запряг лошадь, выехал со двора и остановился. Долго смотрел на ручеёк, затянутый лёгким узорчатым ледком. Под ним медленно, неслышно, словно крадучись, проскальзывала вода. Кирилл Спиридонович ступил в ручеёк, лёд хрустнул, валенок погрузился в тёмную воду.
— Ты чего не уехал? — встретила старуха появившегося в дверях мужа.
Прохора дома не было.
— Да вот незадача, ноги промочил, — пряча глаза, сказал Кирилл
Спиридонович и начал снимать валенки.
Плотину прорвало, снесло и разбило колесо.
Горько было на сердце у Кирилла Спиридоновича, на людях он искренне сокрушался: беда.
Но вместе с горечью чувствовал странное облегчение, злорадно думал: «Берите теперь в общее пользование, с нашим удовольствием».
Дом около мельницы, в котором жил во время помола, заколотил, жернова продал на бруски.
Прохору сказал:
— Тебе бы в комсомол пойти. Время такое…
Поразмыслил Прохор: дело говорит старик. Нынче комсомольцам везде уважение и всякие привилегии. Ну что ж, попытка не пытка. Тем более сами когда-то зазывали.
Встретил как-то Прохор на улице Сергея, который был теперь секретарём комсомольской ячейки. Он вырос за эти годы, раздался в плечах под стать Прохору. Носил он теперь пиджак, правда здорово потертый и, видно, с чужого плеча, отцовский, что ли, и старые, стоптанные армейские сапоги, тоже, верно, отцовские. Лицо у него было круглое, крепкое, взгляд упорный, смелый.
Любил Прохор сильных людей и прежнюю симпатию почувствовал к Сергею. Оживлённо сказал:
— Эй, начальство, мне бы с тобой поговорить надо!
— Говори.
— Да что на улице-то?.. Зайдём ко мне.
— Некогда. Говори здесь.
Голос у Сергея был спокойный, уверенный. Совсем этот парень не напоминал того пятнадцатилетнего крикуна, который три года назад обозвал Прохора мелкобуржуазным гадом.
— Вот что… — начал Прохор смущённо и почувствовал, что робеет перед Емельяновым. Он вдруг разозлился на себя за эту робость, с трудом подавил её, сказал громко и развязно: — Принимай меня в свой комсомол!
Он ожидал увидеть удивление на лице Сергея, но нет, тот лишь улыбнулся.
Прохору стало неудобно.
— Смеёшься?
— Смеюсь, — спокойно подтвердил Сергей, хотя лицо его было уже серьёзно. — Первое дело: принимаю в комсомол не я, а ячейка, а второе — сам подумай: какой же из тебя комсомолец? Ты ж кулак, значит эксплуататор и кровосос. А против эксплуататоров мы боремся. Выходит, ты против себя думаешь бороться…
— Какой же я кровосос? — обиженно заговорил Прохор. — Хозяйство не