Неестественные причины стр. 110
что сказано – то сказано. И Люкер вышел на свободу, как он и предрекал.
– Но что у него общего с Морисом Сетоном? Трудно представить себе двоих столь непохожих людей.
– Вот это, – сказал Далглиш, – я и хочу выяснить.
2Далглиш шел через Сохо к «Кортес-клубу». Освеженный чистотой и безлюдьем Суффолка, он нашел эти улицы-ущелья, в предвечерний час еще сравнительно тихие, более угнетающими, чем обычно. Трудно было поверить, что когда-то ему даже нравилось разгуливать по этому отвратительному лабиринту. Теперь даже месячное отсутствие не делало возвращение более радостным. Конечно, это вопрос точки зрения, поскольку тут умеют угодить любым вкусам, предлагая на выбор все, что покупается за деньги. Можно посмотреть так, можно этак. Место, куда имеет смысл пойти поужинать; космополитическое поселение у самой Пиккадилли, живущее своей таинственной жизнью; средоточие лучших лондонских продовольственных магазинов; самый отвратительный во всей Европе рассадник преступности. Даже заезжие журналисты не знают, что сказать по поводу здешних контрастов. Проходя мимо клубов со стриптизом, мрачных подвальных лестниц, силуэтов скучающих девиц за занавесками в окнах верхних этажей, Далглиш подумал, что, если заставить любого мужчину ежедневно ходить по этим мерзким улицам, он непременно сбежит в монастырь – не столько от телесного отвращения, сколько от невыносимой скуки, от однообразия похоти, от ее безрадостности.
«Кортес-клуб» был не лучше и не хуже прочих. Снаружи красовались обычные фотографии, а рядом стояла неизменная группа слегка пришибленных мужчин средних лет, разглядывавших их с деланной безучастностью. Заведение было еще закрыто, но он толкнул незапертую дверь и вошел внутрь. Маленькая касса пока пустовала. Он спустился по узкой лесенке, покрытой грязноватым красным ковром, и отодвинул нити с бусинами, за которыми находился ресторан. Здесь мало что изменилось. «Кортес-клуб», как и его хозяин, был чертовски живуч. Клуб теперь выглядел поприличнее, хотя в электрическом свете бросались в глаза безвкусица псевдоиспанского интерьера и грязь на стенах. Помещение было чуть не впритирку заставлено столиками, многие из которых были слишком малы даже для двоих. Впрочем, посетители приходили в «Кортес-клуб» не на семейные ужины, и не еда их больше всего здесь интересовала.
В дальнем конце зала он увидел маленькую сцену с единственным стулом и большой плетеной ширмой. Крышка пианино, стоявшего слева от сцены, была завалена исписанными листами бумаги. Над инструментом склонился худощавый молодой человек в свитере и широких брюках; правой рукой он записывал мотив, который наигрывал левой. Несмотря на неудобную позу и скучающее выражение лица, он был совершенно поглощен своим занятием. Когда Далглиш вошел, пианист бросил на него беглый взгляд и тут же вновь принялся долбить по клавишам.
Кроме него, в зале был только африканец, лениво возивший шваброй по полу. Он сказал мягким тихим голосом:
– У нас еще закрыто, сэр. Обслуживать начнут в шесть тридцать.
– Меня не нужно обслуживания, спасибо. Здесь мистер Люкер?
– Я узнаю, сэр.
– Узнайте, пожалуйста. И еще я хотел бы видеть мисс Кумбс.
– Я узнаю, сэр. Не уверен, что она здесь.
– Ну, я думаю, мы сейчас убедимся, что она здесь. Скажите ей, пожалуйста, что с ней хочет поговорить Адам Далглиш.
Уборщик ушел. Пианист продолжал свои импровизации, не поднимая глаз, а Далглиш уселся за столик у самой двери, рассчитывая, что Люкер продержит его здесь минут десять. Он провел это время в размышлениях о человеке, находившемся наверху.
Люкер сказал, что убьет компаньона – и убил. Он сказал, что его за это не повесят – и не повесили. Так как он вряд ли мог заранее рассчитывать на содействие судьи Бротвика, остается предположить в нем либо незаурядный дар предвидения, либо необыкновенную веру в свою счастливую звезду. Иные из историй, которые стали рассказывать о нем после суда, несомненно, выдуманы, но он отнюдь не старается их опровергнуть. Не принадлежа к числу преступников-профессионалов, он известен и принят в их кругах. Эти люди, точно знающие и соблюдающие разумную меру риска, относятся к нему, одним отчаянным шагом преступившему все мыслимые пределы, с суеверным почтением. Человек, стоявший так близко к последней, страшной черте, внушает благоговейный страх. Далглиш иногда с досадой замечал, что это чувство разделяет и полиция. Не верилось, что Люкер, с такой легкостью убивший человека из личной неприязни, может удовлетвориться управлением несколькими второсортными ночными клубами. От него ждали чего-то куда более впечатляющего, нежели манипуляции с лицензиями и налогами или не слишком крутые эротические зрелища, демонстрируемые скучной публике, развлекающейся на казенный счет. Но если за ним что-нибудь еще и водилось, никто об этом не знал. Может, ничего и не водилось. Может быть, предел его мечтаний как раз