Непобедимая стр. 118
клин… Бери, Кузьмич, в подручные моего Леньку и приступай.
Дед Роман за длинный свой век каких только нужных вещей не перековал. Мастерил он и серпы, и ухваты, оковывал железом тележные ободья, сваривал оси. Доводилось ему не только чинить плуги, а и новые делать. Откованные дедом Романом лемехи когда-то на всю округу славились.
Но никогда еще старому кузнецу не приходилось налаживать плуги под людскую упряжку. И никогда еще не было у него такого молотобойца, как двенадцатилетний Ленька Мотылев.
— Будем лемеха покруче ставить, — делился кузнец. — Оно, конечно, захват будет не тот и глубина пахоты не та. Зато легче. Человек не конь. По человеческой силе будем ладить плуги. Понял?
Ленька помалкивал, кивал. Очень ему нравилось, что дедушка Роман делится с ним своими мыслями как с равным. Вроде даже иногда советуется.
Кувалда, которой предстояло Леньке работать, поначалу показалась совсем не тяжелой.
— Бить будешь по команде ручника — ручного, значит, молотка, — наставлял кузнец. — Следи внимательно: где я ручником коснусь, туда и лупи кувалдой.
Ручник деда Романа стал для Леньки сущим наказанием. Ткнет легонько в раскаленное железо, отскочит, задребезжит на наковальне, снова ткнет… А Леньке тем временем надо замахнуться и, навалясь грудью, ударить. А главное — надо успеть, чтобы в такт шло, чтобы музыка получалась: «Бух!.. Тук!.. Т-р-р… Бух!.. Тук!.. Т-р-р…»
Обливаясь потом, всей душой ненавидя ручник, Ленька бил тяжелой кувалдой и ждал только той минуты, когда железо остынет и дед Роман понесет его в клещах снова разогревать. Тогда Ленька вытрет с лица пот и маленько отдохнет. По секрету от кузнеца он подует на ладони, которые горят нестерпимым жаром. На них сперва налились волдыри, потом волдыри полопались, но острая, саднящая боль осталась.
День и другой машет Ленька кувалдой. Начал уже привыкать, втягиваться.
На утрамбованной земле, чуть поодаль от наковальни, готовые поковки валяются: лемехи, крючья, гребенки. Синеватые, на совесть отутюженные ручником и кувалдой.
— Красивые! — залюбовался Ленька. — Новенькие…
Дед Роман нахмурился:
— Нашел красоту! Я как вспомню, что бабам в хомуты впрягаться, перепалил бы, кажется, в горне все поделки. Ты вот во что вникни, Леня. Какие ни на есть мы с тобой, а все ж таки мужики. В нашем звании полагалось бы что-то выдумать… Как бы это тебе по-научному объяснить? Ну, вот, например, ни трактора, ни коня мы с тобой не имеем. А пахать, сеять надо, без этого никуда. Получается: умри Роман с Ленькой, но обмозгуй какую-то местоимению, чтобы, значит, заместо трактора. Смекаешь? На коровах нам поля не засеять. Сами без хлеба, и армия без пайка. Вот какая ответственность…
А по дороге целыми колоннами грузовики идут, танки, пушки. Бывает, остановятся возле кузницы. Солдаты деду Роману кисеты тянут, командиры все больше про дорогу расспрашивают. А Леньке — кто сухарь в карман, кто рыбину-воблу, кто кусок сахару.
И все мимо. Все вперед, на фронт.
Но как-то перед вечером остановилась на понизовской улице танковая колонна. Эта пришла с другой стороны, от фронта. Мигом повыныривали из люков танкисты — черные, что грачи. В комбинезонах, в кирзовых шлемах. Огляделись, некоторые пробежались туда-сюда. Потом все попрятались в люки, начали разводить танки по задворкам, укрывать маскировочными сетями. Деревенские переулки враз покрылись рубчатыми следами гусениц.
— Здравствуй,