Непогребенные стр. 219
были разной длины, Желтый помахивал когтем, заменявшей левой руке кисть. Правую руку он прятал за спиной, словно готовясь сделать сюрприз.
— Пассажир Томский, вы проспали конечную станцию! — объявил демон, подражая голосу машиниста из поездного динамика. — А разве не знаешь, что бывает с пассажирами-сонями? Их вытаскивают из вагонов на особой станции. Заковывают цепи и заставляют работать на истинных хозяев Метро — Невидимых Наблюдателей! Когда рабы стареют, их отпускают на волю. Они приходят в себя в переполненном вагоне метро и не могут вспомнить, где провели долгие годы. Но ты будешь помнить, обещаю. Каждый день я буду отмечать этим когтем на твоей коже. Превращу тебя в сито!
— Ты никогда не работал в цирке? — поинтересовался Толя, демонстративно опуская вниз ствол автомата.
— Что-о-о?
— На фокусника ты не тянешь, — задумчиво продолжал Томский, наслаждаясь яростью Желтого. — А вот клоун из тебя получится замечательный. Этот хобот, глаза-стеклышки. Прямо человек-слон. Как насчет такого сценического имени?
— Я тебе покажу фокус! — прошипел Желтый. — Фокус, от которого у тебя закипят мозги. Ты ведь хотел знать, кто рыдает на моей станции? Так узнай, гаденыш!
Желтый выставил вперед руку, спрятанную за спиной. Как и предсказывал Шаман, вместо кисти на ней была человеческая голова. Томский не был готов лишь к тому, что
это будет голова Мишки.
Мальчик плакал. Из-под закрытых век катились слезы. Собираясь на подбородке в ручеек, они падали вниз и образовывали на полу лужу багрового цвета.
— Мы на пару угробили пацана, — с наигранной грустью в голосе сообщил Желтый. — Ничего не попишешь. Твои руки-ноги, мои мозги. Мы сообщники, товарищ Томский.
Мишка открыл глаза и с осуждением посмотрел Толику в лицо.
— Вы — сообщники, Дядь-Толь…
Поединок. Дуэль?
Да пошло оно все к черту! Не получится поединка. Желтый применил запрещенный прием и положил противника на лопатки. Глаза Толика затянуло мутной пеленой слез. Он не мог больше видеть Мишку и что есть силы ущипнул себя за запястье.
* * *Боль. Яркая вспышка ламп. Треск. Лампы погасли. Остался лишь конус света, который упирался в лужу на полу пустого вагона. Томский наконец увидел источник плача. Через прореху в крыше вагона тонкой струйкой текла вода. Прежде чем попасть на пол, она ударялась об алюминиевую пластинку. Некогда привинченная к стене вагона, теперь та держалась на двух болтах, подрагивала и служила отличным резонатором. Совокупность эха и звука капели создавали иллюзию чьих-то рыданий.
Томский сбил пластинку ударом приклада. Плач оборвался. Остался лишь звук капающей на пол воды. С иллюзией он разобрался. Осталось узнать причину пальбы на платформе.
Аршинов сидел на краю платформы у въезда в туннель. Вокруг валялись осколки разбитого зеркала. Вездеход и Шестера прогуливались по платформе, а Шаман, присев на корточки, бинтовал прапору запястье.
— Свалял я, Толян, дурака, — виновато бормотал Аршинов. — Треклятое зеркало. Их задолго до Катаклизма перестали ставить на станциях. А тут, вишь ты, осталось. Смотрю — мужик с автоматом на меня прет. Ну я и пальнул. Только осколки и брызнули. Хорошо, что рожу успел рукой прикрыть.
— Ничего, до свадьбы заживет, — Шаман закончил перевязку и встал. — Почему так тихо, Анатолий?
— Это не карги. Просто вода. И эхо.
— А это?!
Голос Носова звучал так тревожно, что все замолкли. В тишине, смешиваясь с