Невидимая сторона стр. 147
все дело было именно в статуэтке, а точнее, в артефактных свойствах, проявившихся в ней от воздействия магического поля.
Глядя на изображение статуэтки, я понимал, что ничего удивительного в этом нет. Работа действительно великолепная и явно несущая в себе посыл страсти, на грани безумия. Впрочем, чего еще ждать от психически нездорового творца. Судьба Камиллы была довольно печальной. Под конец жизни скульпторшу вообще заперли в дурдоме, а родные полностью отвернулись от несчастной. Не приняла гения и Женева, даже в виде ее творений. Все работы были запрещены к провозу в магический город, но это касалось лишь официальных властей. Так что я не удивлюсь, если придется столкнуться с ее скульптурами или графическими работами. Вот и пытаюсь как-то разложить по полочкам в голове все связанное с подобными творцами. Хоть какая-то схема, способная помочь мне в будущем, пока никак не выстраивалась, но я чувствовал, что что-то там должно быть. Что-то нащупывалось, но очень смутное и невнятно.
Откинувшись на деревянную обшивку стены, я прикрыл глаза, пытаясь сосредоточиться. Даже начали мелькать какие-то искры интуитивного озарения, но тут в помещении шумно ввалился орк и практически сразу начал обвинять меня во всех постигших его бедах:
— Это ты виноват!
— А то я не знаю, конечно виноват, — ошарашил я разошедшегося друга, который удивленно замер на пороге от такой вот отповеди. — А еще я Венере Милосской руки обломал и Пизанскую башню нагнул. Бисквит, давай ты сейчас успокоишься, чуть отмокнешь, и мы поговорим.
Орк все же внял разумному совету, но все равно, пока раздевался и забирался в бассейн, вода в котором тут же выплеснулась за пределы вместимости, продолжал ворчать и сердито похрюкивать. Затем он все же прикрыл глаза и затих в объятиях псевдоневесомости и влажного тепла.
Моего терпения хватило ненадолго, потому что сидеть на лавочке было скучно:
— А вот теперь вещай. Что именно тебя так расстроило?
Бисквит печально вздохнул, но все же начал говорить. Модулятор он снимать не стал, и его речь звучала вполне внятно:
— Я наслушался тебя и предал друга.
— Ага, значит, птичку сдал все-таки ты, — резюмировал я, но, услышав рычание орка, тут же добавил: — Но давай все же переформулируем: ты послушал вполне обоснованные опасения друга и проверил благонадежность очень подозрительной знакомой.
— Она мне тоже друг! И как выяснилось, ничего плохого в своей операционной не делала! — опять взъярился орк, расплескав воду по всему полу.
Ну вот что ему на это ответить? Имелись у меня подозрения насчет Лорикет, но оформить их во что-то внятное я все равно не мог, а перебить тот факт, что ничего крамольного в заведении не нашел даже злобно-дотошный Иваныч, было трудно. И тут пришло озарение. Сложилась простейшая мозаика, части которой я почему-то не мог соединить весь день. А ведь все лежало на поверхности. Свои выводы я тут же озвучил печальному другу:
— Скажи мне, зачем Лорикет два операционных стола?
— Какие два? — напрягся орк. — Там был только один.
— А теперь включи логику. Сильно сомневаюсь, что она решила расширяться и, дабы поставить пластическое усовершенствование человеческих тел на поток, разорилась на еще один стол. Тут как бы не пахло прямой трансплантацией. И что самое печальное, делать все это она собиралась с помощью твоих скальпелей. На что