Библиотека

Ночлег в чужой квартире стр. 5

Размер шрифта
-
+
Тема

коридоре, повесил на вешалку плащ, авоську с рыбой, минуты две пошаркал подошвами о половичок — и тоже вошел.

Девушка снова ушла в себя. Она думала, мрачно сведя брови, и ему сесть не предложила.

Тогда он сел сам, в такое же низкое кресло, по другую сторону журнального столика.

Потом она вдруг подняла голову и спросила:

— А вы кто?

Это было сказано просто, словно их разговор по выходе из гостиницы ни на минуту не прерывался. Девушка как бы жила в двух мирах. В одном был Хабаровск, квартира на пятом этаже и дорожный попутчик с авоськой. Другой существовал за ее густыми сведенными бровями. Она переходила из мира в мир, как из комнаты в соседнюю, и уследить за ее перемещениями было нелегко.

— Профессия? — уточнил Батышев ее вопрос.

— Хотя бы.

Он назвал профессию.

— А контора? — спросила Марина.

— Кандидат. Доцент. Преподаю в университете.

— Ха! — усмехнулась она. — Ничего себе. Слава богу, что не у нас.

— Что значит «ха»? — переспросил Батышев, которого задело не это невинное междометие, а его темный двойник, давно уже таившийся в памяти.

— Да так, — сказала Марина и вновь замолчала.

Просто сидеть напротив нее было глупо. Батышев заложил ногу на ногу и стал осматриваться со снисходительным любопытством, как богатый турист в не слишком экзотической деревушке.

Но чем больше он осматривался, тем больше располагала к себе квартира, куда его случаем занесло. Как–то сразу стало ясно, что это берлога, то есть жилье, созданное человеком не для приема, не для показа, а сугубо для себя, жилье удобное, уютное и любимое, как старинное разношенное кресло или большой и теплый домашний халат.

Сам Батышев мечтал о берлоге с молодости, с первых студенческих лет. Где только ему не приходилось работать! Как–то дефицитную книгу прочел стоя — в подъезде под лампочкой. А диплом и почти вся диссертация написаны ночью на коммунальной кухне — в те годы он только и работал по ночам…

И после, начав преподавать, Батышев грезил о собственной комнатушке, пусть крохотной, пусть каморке, но полностью своей. На прочитанных газетах, на полях черновиков он, думая о другом, машинально чертил планы: окно, кушетка и три стола. Или один, самодельный, во всю длину стены и дальше, под прямым углом — до противоположной.

Три стола — это была мечта, верх комфорта, работа, ставшая кайфом. На одном, допустим, все материалы по диссертации, на втором — текущие статьи, на третьем — студенческие работы, рефераты, присланные на отзыв. Устал, ушло настроение — пересел от стола к столу и опять как огурчик.

Батышев всегда любил бумаги, разбросанные на широкой доске, и не любил порядка. Пока лист рукописи просто валяется на столе, мысль, записанная на нем, жива, гибка и готова к развитию. А пронумеровал, замкнул в папочку, прошил — и все. Страшно ломать этот строй, это благолепие. И глупо ради двух–трех поправок производить уйму ненужной работы — расшивать, разбирать, перенумеровывать…

Когда женился, родилась дочь — стало не до трех столов, хотя жена идею поняла, приняла и, в принципе, поддерживала. Потом быт наладился. Теперь у них было три комнаты на троих. Но у семейной квартиры свои законы. И в нынешней комнате Батышева стояло не то, что он в юности нафантазировал, а то из гарнитура, что не вошло в спальню и в комнату дочери. В общем, тоже неплохо получилось…

Иногда Батышев подумывал: вот выйдет Юлька замуж… Но, во–первых, он с трудом мог представить, что дочь вдруг уйдет. А во–вторых, понадобятся ли ему тогда три стола? Вроде бы уже и сейчас одного хватало…

А эта квартирка была маленькая, так называемая «распашонка»: совмещенный санузел и ход в кухню через комнату. Но что она берлога, сказывалось во всем.

Вещей было мало, но в каждой чувствовался отпечаток личности, каждая что–то, говорила о хозяйке. И кушетка у дальней от окна стены, в самом уютном углу, и самодельный светильник у изголовья со специальной полочкой для книг, и низкая маленькая скамеечка, стоявшая там же, на случай, если книг для вечернего чтения окажется слишком много, и кактусы на подоконнике в ярких жестянках из–под японского пива, и, кажется, единственное в комнате украшение — сухая ветка дикого уссурийского винограда с черными сморщенными ягодами и длинной плетью, петляющей по стене чуть не до полу. Чистенькая женская берлога, где, наверное, так приятно вечерами пить чай с вареньем, где можно весь выходной проваляться в постели с книжкой, — берлога, в

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.