О людях, которых я рисовал стр. 2
А утром, когда надо было идти в Дом печати и рисовать, мне стало страшновато. Правда, еще в студенческие годы я любил портрет больше других жанров. Но шарж с его гиперболичностью, смещением пропорций и другими особенностями — интересно, а хватит ли пороху? Первым пришел позировать известный комедийный актер Б. А. Горин-Горяинов. Ярко выраженная индивидуальность его лица, острый нос, близко поставленные глаза, попыхивающая трубка облегчили мою задачу. После нескольких набросков шарж получился, и я увереннее стал работать над следующим.
А потом меня увлекла работа над поисками характера, именно того характера, который делает шарж более похожим на оригинал, чем просто портрет.
За многие годы работы в этом жанре я нарисовал более тысячи моих современников, и среди них — интереснейших людей искусства и литературы, наблюдал их, смотрел в спектаклях и концертах, читал их произведения и со многими подружился.
И кто знает, как сложилась бы моя творческая судьба, если бы не встреча с Капабланкой осенним вечером 1934 года на набережной Фонтанки.
Всегда неожиданный— Два слава могут быть неслыханно сильными, а четыре слова уже вчетверо слабей, — сказал Олеша.
Я любил сидеть с Юрием Карловичем за столиком в кафе «Националь). Он был интересным собеседником, всегда неожиданным. На вопрос: «Что вы
больше всего любите писать?» — Олеша шутил: «Сумму прописью».
О себе он с улыбкой говорил: «Старик и море… долгов».
Он находил, что повесть Хемингуэя «Старик и море» сродни гоголевской «Шинели».
Акакий Акакиевич мечтал о новой шинели.
Старик — о большой рыбе.
Ценою тяжелых лишений маленький чиновник стал обладателем шинели.
Ценою тяжелой борьбы старый рыбак поймал рыбу.
Шинель отобрали грабители.
Рыбу обглодали акулы.
Юрий Карлович часто говорил о глубоком гуманизме искусства. Он любил повторять, что «талант — это, кроме всего, великая дружественность одного ко всем».
Однажды, наблюдая маленькую, хрупкую официантку, которая несла на одной руке большой поднос, уставленный супами, бутылками, бокалами, он восхищенно сказал:
— Какой труд надо потратить, чтобы научиться нести это сооружение, и, заметьте, так грациозно.
Он испытывал чувство особенной, восторженной почтительности к людям, умевшим делать то, чего он не умел.
— А так как я почти ничего не умею, — сказал он, — я с уважением отношусь ко всему человечеству.
Когда в космос полетел первый спутник, в газетах началась дискуссия о физиках и лириках.
— Как это можно противопоставлять! — возмущался Олеша. — Если бы Циолковский не был наделен поэтическим воображением, разве он придумал бы ракету?
Юрий Карлович любил синий цвет есенинской поэзии.
— Послушайте только, — говорил он. — «Вечером синим…», «Синие ночи…», «Свет такой синий…»
Я слушал и вдруг увидел в тени, под нависшими бровями Олеши синие, как стихи, глаза. Я сказал ему об этом. Он очень обрадовался.
— Представьте, — сказал он, — это не сразу замечают.
Шарж на него был опубликован в газете «Литература и жизнь».
Когда ему показали газету, он сказал:
— Не может быть, это они ошиблись. Человек, на которого публикуют шарж, должен быть очень популярным.
Последний раз я виделся с Юрием Карловичем в конце апреля 1960 года в Доме литераторов.
Он говорил о том, что каждому из нас