Обещание нежности стр. 61
вдогонку за детьми. А еще через секунду финка сверкнула в воздухе еще раз и непонятным образом вонзилась не в Андрея, а в его противника, мешком повалившегося к ногам ничего не понимающего подростка.
После этого он долго не мог прийти в себя. Андрей только помнил, что кто-то резко толкнул его в бок, рука ощутила холодную тяжесть какого-то узкого длинного предмета, и вся компания мгновенно растворилась в ночной темноте, а сам он отчаянно закричал вслед брату: «Скорую», Павлик! Вызовите «Скорую»!..» Все, что происходило потом, странной, какой-то вязкой болотной жижей смешалось у него в голове: хмурящийся военный, появившийся вдруг рядом, которого рыдающая навзрыд
Павликова подружка называла отцом… Врачи, укладывающие на носилки поверженного хулигана и почему-то бросающие на него, Андрея, тяжелые, укоризненные взоры: «Эка ты его сразу, парень… Финкой-то! Не надо было…» Потом деловито снующая милиция… расспросы, замеры, десять раз повторяющиеся одни и те же слова… и, наконец, последний вздох пожилого усатого милиционера: «Ну, ладно. Пора и честь знать. Пошли, парень».
— Куда? — еле выговорил Андрей, все еще не понимая, что с ним происходит.
— Что значит — куда? В кутузку.
— За что?!!
— Ну, это уж ты, братец, брось, — наставительно произнес усатый. — Хоть и хулигана зарезал, а все же живая душа, человеческая. Ты что же, думал, тебя за это по головке погладят?
— Я его не резал, — пролепетал Андрей, глядя на своего мучителя широко распахнутыми, точно остановившимися глазами. Зрачки его были темны и почти безумны, а рука непроизвольно сжалась, вдруг снова ощутив, как вкладывали в нее длинную, тонкую, холодную палочку. Финка! Выходит, это была финка…
Милиционер покачал головой. И почему эти пацаны всегда так бессмысленно отпираются? Дело-то ясное, простое. И слепой бы разобрался.
— Ну, прям, — раздраженно пробормотал он и, хватко уцепившись за Андреев рукав, тряхнул его, потянув за собой. — Тут, братец, все и ежу понятно. Оно, конечно, обстоятельства смягчающие у тебя были… ну, так в этом суд разберется. Пойдем.
И он пошел. Пошел, как баран, которого ведут на заклание и который не понимает, что делают с ним, куда ведут, хотя и догадывается, что скоро будет плохо… Грязное помещение в милиции, какие-то странные манипуляции с ним, Андреем, когда люди в милицейской одежде бесцеремонно перетряхивали его одежду и снимали с его руки часы, подаренные мамой (он еще не знал, что это называется обыском), потом бессонная ночь — и одиночество, одиночество, одиночество.
Все последующие дни слились в его сознании в одно темное, грязное месиво. Он искренне хотел объяснить милиционерам, что произошло в этом темном дворе, но не мог, потому что и сам не понимал этого. Его допрашивали, он твердил, что не виноват, что не брал в руки нож, а ему сочувственно поясняли, что на финке — его отпечатки пальцев. Он говорил, что защищал братишку и его одноклассницу, а ему кивали в ответ и напоминали: «Да-да, парень. Но, знаешь, есть такое понятие: превышение пределов допустимой самообороны». Он говорил, что никогда и никого не бил в своей жизни, ни на кого не замахивался ножом, но его обрывали сурово и безапелляционно: «Ну, ладно. Это уж сказки. Удар-то, знаешь, был серьезный, почти профессиональный. С непривычки так не ударишь».
Мама плакала во время свиданий, а