Огненная земля стр. 144
я, конечно, могу и не оправдываться перед вами. Но сами знаете, идем на большое дело, и такое дело, где главное — уверенность в каждом. Вернее… доверие к каждому. Мы проверяем солдат, младших командиров, подбираем достойных людей для десанта, так что надо говорить об офицерах, а тем более о старших начальниках. Вы давно в партии, Букреев?
— Членом партии с двадцать девятого года. До этого был, как и полагается в моем возрасте, комсомольцем.
— Я вступил в партию несколько раньше. Но мне и лет побольше. Словом, мы можем говорить сейчас с вами на равной ноге, если только можно так выразиться. По-честному, напрямик. Я не хочу обиняками голову морочить, Букреев… Баштовой очень меня ругал?
— Не так, чтобы очень… Вернее, он толком ничего и не рассказал. Какая-то у вас горячая встреча произошла на Камыш-Бурунской переправе. Где-то вы… «людей попалили». Я понял: вашу часть разбили?
— Понятно. — Степанов вздохнул, веки его дрогнули. — Ну что же, Букреев, если прямо сказать, я, конечно, командир битый и, может быть, этим наученный… С Баштовым мы встречались на Керченском полуострове в апреле — мае сорок второго года. Сами знаете, Букреев, тогда время было, отличное от сегодняшнего. Отступления, неудачи, нервное время… На полуострове у нас получилось вообще плохо в мае сорок второго года. Были ошибки у командования фронтом, были ошибки у нас, у среднего звена. Словом, немцы воспользовались и тем и другим и нашлепали нам. Баштовой тогда тоже был в морской части. Ничего не скажешь — моряки были магнитом, вокруг которого как бы собиралось все наиболее решительное, смелое, я бы сказал — безгранично смелое. А у меня был молодой состав в батальоне, новички. Опыта не было еще ни у них, ни у меня. Да… Если Баштовой сказал, что я «попалил людей», может, и так. Мне самому тяжело до сих пор. Тогда у меня из бока снарядом первый фунт мяса вырвало, Букреев. Но я в госпиталь не лег, и дырка на ходу заросла. Это не особая заслуга моя, но, может быть, и это штришок для моего портрета…
Степанов встал, прошелся по комнате, пришлепывая туфлями и заложив руки в карманы бриджей.
Ветер посвистывал за окном. Невдалеке выли одичавшие собаки. Через короткие промежутки времени стреляли орудия, донося сюда, в заброшенное степное жилье, рокочущие звуки, напоминающие о войне.
— Потом мне пришлось хлебнуть и горячего и холодного, — продолжал Степанов. — От рубежа Дона я отступал в арьергарде. Надо было прикрывать отход армии к Главному Кавказскому хребту. Местность вам известная, зацепиться не за что. В то время я понял смысл слов «оперативный простор». Помню, влезешь на скирду, замаскируешь в копнах полковые полуавтоматические пушки и ждешь. Появились… Бегут по этому оперативному простору, как на ладони, словно гончие собаки, черные германские танки. Бегут то кучкой, то врозь, обнюхивают каждый стог, каждую левадку, каждый полевой домик. Именно гончие собаки! Такими я их запомнил. Шарят, нюхают, стойку делают и, чуть что заметят, прут во весь дух, и за каждым танком пыль до небес, позади — дым космами: скирды поджигают, копны, хатенки. И могли бы те танки бежать таким макаром хоть до Ирана, но вот на пути сидят подобные моим орлята и ждут. Обвяжутся снопами,