Огненная земля стр. 37
буду всегда требовать от своих людей безусловного выполнения приказа.
— Правильно. Но чем они приказ нарушили? Берут больше гранат? Ну и пусть берут на здоровье.
— Гранаты пусть берут, но не за счет продовольствия. При операции я могу согласиться — больше боеприпасов, меньше караваев, но на подходе, когда нужно накопление сил для броска…
— Конечно, вы тоже правы, — согласился Батраков, — но десантник научен опытом. Он приучен на тетю не надеяться. Вот увидите, когда пойдем на Крым, ничто не остановит. Письма будут выбрасывать, белье, а патроны брать.
— Тогда и приказ им будет такой.
В комнате, указанной помощником по хозяйственной части, кроме Манжулы и Горбаня, их поджидали парторг батальона Линник, застенчивый пожилой человек, и комсомольский организатор Курилов, молодой лейтенант с узким лицом и волевым подбородком. Батраков на ходу снял пояс, сбросил сапоги. Он начал переодеваться и одновременно инструктировал Линника и Курилова.
Букреев слышал, что его мысль о беспрекословном выполнении всех приказов разъяснена замполитом со строгой отчетливостью. Он лишний раз мог убедиться в том, что его заместитель очень практичен и целеустремлен в политической работе, ясно определяет задачи коммунистов и комсомольцев в предстоящей операции. Батраков с партийной добросовестностью выполнял свои обязанности на войне, так же как в свое время на Кировском заводе он обтачивал на токарном станке
детали; так же как потом, мобилизованный в политотдел машинно-тракторной станции, он в башкирской деревне скромно, но с железной настойчивостью проводил линию партии, доверившей ему работу в деревне.
С сожалением сбросив свои темно-синие бриджи, залосненные от седла, Букреев надел холодные и жесткие ватные брюки со штрипками. Следуя примеру замполита, он впервые надел тельняшку, а на нее — армейскую гимнастерку с вышитым на рукаве якорем на черном фоне шеврона, окаймленного золотым сутажом.
— Ворот расстегнуть? Морскую душу показать? — пошутил Букреев.
— Морская душа и без показа видна. Ее нарочно не покажешь, не застегнешь. Вот какие дела, Букреев. — Батраков прикрепил к поясу полевую сумку, повесил на плечо автомат и тихо добавил: — Я пока свой народ обговорю, ты… вы… — поправился он, — черкните письмецо домой, жинке.
— Почему именно сейчас?
— Шагаев просил. Чтобы с человеком, который за ней выедет, передать. А то уйдем в десант, другие дела придут… Письма надо передать сегодня же Шагаеву.
— Хорошо, Николай Васильевич. А вы?
Батраков покраснел, вынул из кармана письмо в мятом конверте и застенчиво сунул его Букрееву.
— Вообще, примета нехорошая… Письмо… Но у нас причина иная. Ну, я пошел.
— Через пятнадцать минут тронемся, — сказал Букреев, пристукивая сапогами, тугими от шерстяной портянки. — Сапоги я, Николай Васильевич, решил оставить старые. Не люблю необношенной обуви.
— Они у вас… ничего.
Батраков вышел в сопровождении Линника и Курилова. В коридоре на баяне заиграли «Землянку». Это была, как говорил Баштовой, любимая на «Малой земле» песня Цезаря Куникова. Букреев придвинул ближе лампу, вынул блокнот, вечное перо. «Самарканд… как это далеко…» И листок бумаги, на котором он в правом уголке поставил дату, казалось, не мог дойти туда, к границам Китая и Афганистана.
Не изменяя привычке, Букреев писал крупным и четким почерком:
«Родная моя, Ленушка! Это письмо передаю с Хайдаром, который выезжает за вами в Самарканд. Наше желание быть вместе или хотя бы поближе исполняется в канун очень важного для