Огонь неугасимый стр. 3
как-то по-новому милым и родным.
Перед самым концом смены к станку Матвея Яковлевича подошел его старый друг Сулейман Уразметов — «Сулейман — два сердца, две головы», как повелась за ним слава смолоду.
— Слышал? — весело подмигнул он. — Зятек-то, ясное солнышко, пожаловал наконец! И понимаешь, с вокзала прямо в обком. Как тебе это, га?..
В голосе Сулеймана сквозь безграничную гордость и веселое оживление проскользнул едва уловимый оттенок обиды, который мог подметить разве только чуткий слух его давнишнего приятеля.
— Значит, дело есть неотложное, — сказал Матвей Яковлевич.
— Га, дело, говоришь?.. — вскипел неугомонный Сулейман, но тут же сдержал себя и переменил тон на шутливый: — Ну, как там у тебя, а? Старуха еще не сбилась с ног? — И, смеясь, корявыми пальцами потрогал шею под массивным подбородком: — Першит, проклятое.
— Горлышко-то? Ничего, промочим скоро. У тебя поначалу… — в тон ему, тоже со смехом, подхватил Матвей Яковлевич. — Хасан-то Шакирович тебе небось зятем приходится, а не мне… Запасся поди?
— Спрашивай! — раскатисто захохотал Сулейман и уже тише добавил: — Чуть что — сигнал дам, будь готов, как пионер.
В этот момент Сулеймана окликнули с другого конца цеха, — станки еще не работали, звонкий голос комсорга цеха Саши Уварова пронесся по всему пролету. Уразметов заспешил на собрание молодых рабочих, над которыми шефствовал, а Матвей Яковлевич пошел принять душ. По пути он заглянул в гараж в надежде увидеть там директорского шофера и расспросить о Муртазине. Однако машины Петушкова в гараже не оказалось, и Матвей Яковлевич заторопился домой — порадовать долгожданной вестью свою старуху.
Но как Матвей Яковлевич ни торопился, свойственная ему степенность не оставляла его. В Заречной слободе, где его знал каждый, прохожие с почтительным уважением здоровались с этим высоким белоусым стариком рабочим в черной кепке, кожаных сапогах и бобриковом пиджаке. Он отвечал на приветствия то кивком головы, то приподымал кепку. Возле сада с распустившимися яблонями он приостановился.
С улицы сад был огорожен дощатым забором, с боков — ржавыми полосами жести в пробоинах после штамповки. В глубине сада стояли две яблони в цвету. Матвей Яковлевич растроганно смотрел на них сквозь решетку. Взгляд его становился все задумчивее, правой рукой он машинально покручивал седой ус. «Яблони — пусть по ошибке — цветут вот все же второй раз, а человек… — И слегка усмехнулся и покачал головой. — Так, так, бунтуешь, не хочется стареть, дружище… Бунтуешь против старости… За плечами груз шести с половиной десятков, а душа все еще полна мечтаний… все еще шалая».
Сзади раздался чей-то шутливый голос:
— Матвей Яковлевич, иль приноравливаешься, как бы нарвать цветов
для Ольги Александровны?
Погорельцев оглянулся. Перед ним в сером костюме стоял старший сын Сулеймана — среднего роста, широкоплечий, смуглолицый молодой человек с иссиня-черными густыми волосами. Немного раскосые, как у отца, глаза его посверкивали из-под широких бровей умной, с лукавинкой, улыбкой.
Задумчивое лицо Матвея Яковлевича сразу посветлело.
— О, Иштуган!.. Вернулся!.. — радостно протянул он руку. — Жив-здоров? Когда?
— Только что. Переоделся — и на завод, — отвечал Иштуган Уразметов, крепко пожимая старику руку. — Сами-то не болеете? Ольга Александровна как?
— Не поддается пока. — И старик, подмигнув, мотнул головой в сторону сада: — Хотя и не цветет, как эти яблони, второй раз. Я сегодня ей радость