Огонь неугасимый стр. 627
отец, ничего не сделал, — сдержанно ответил Иштуган. — Это сделал Дмитрий Рыжков, техник механического завода в городе Горьком. — И он положил на станок газету. — Читайте… — И ушел.
Оставшиеся в глубокой растерянности поглядывали друг на друга. Сулейман стоял оглушенный. Откуда-то из глубины сердца, отодвигая чувство искренней радости, неудержимо поднималась жалость к сыну, к себе, словно раскаленный уголь обжигала горло.
Он схватил лежавшую на станке газету, которую никто не осмеливался взять.
«Победа смелой мысли», — внятно прошептал он, чувствуя, как по телу бегут мурашки нервного озноба. «Обогнали!»
Целую неделю угрюмое выражение не сходило с лица Сулеймана. Он совсем перестал разговаривать с Иштуганом. Даже вечерами, за ужином, они смотрели в свои тарелки и, лишь только вставали из-за стола, спешили запереться каждый в своей комнате. Ни смеха, ни веселых песен. Даже неугомонной Нурии не было слышно. Кончились домашние «производственные совещания», жаркие споры в семье.
Сидя за столом, старик перехватил как-то взгляд Иштугана, — тот улыбался уголком рта, это пуще вогнало в досаду старика. «Нет в тебе настоящего рабочего достоинства!» — хотелось ему прокричать сыну, но он пересилил себя.
Но однажды, выждав, когда женщины ушли из дома, он все же зашел к Иштугану.
— Ты что похихикиваешь, как девчонка, которая боится щекотки? — накинулся он с нескрываемым раздражением на сына. — Весь завод смеется над нами, окрестили горе-изобретателями. На двоих четыре головы, а не смогли придумать какой-то несчастной фаски. Позорище, товарищ Бриз!
Иштуган громко рассмеялся.
— Не смогли придумать фаску… верно, отец. Но ведь на фаске дело не кончается.
— Не смеши людей, — сказал Сулейман, махнув рукой.
Но Иштуган стоял на своем. Пусть злоязычники смеются сколько влезет. Но фаска Рыжкова дает положительные результаты лишь при обработке определенных деталей, а для валиков диаметром меньше двадцати двух миллиметров и вовсе не годится. Самый большой недостаток фаски Рыжкова — ее непрочность, а все время обновлять фаску на доводочном станке и накладно и хлопотно.
— Наверное, отец, ты уже и сам это заметил! — сказал Иштуган притихшему отцу. — Небось ноги устали от беготни из конца в конец цеха к доводочному станку.
Сулейман зарделся, словно набедокуривший парнишка. Иштуган посмотрел на него и рассмеялся.
— Я, как бы это… Иштуган, — сказал Сулейман, — твой резец с чудесной фаской… забросил в сердцах… Потому…
Иштуган покачал головой.
— Ай-яй, отец! Сделай это кто другой, ты пустился бы в поучения, а сам…
— Что сам! Лошадь о четырех ногах, и та спотыкается. А что я, какой-нибудь особенный…
— Ладно, — пожалел отца Иштуган. — Значит, нам нужно продолжать дело и выйти по ту сторону фаски.
— Давай уж выходи сам. Ты — Бриз, тебе и положено, а мне спать пора.
Еще несколько дней Сулейман ходил невеселый, наконец в субботу под вечер сказал сыну:
— Ты прав, Иштуган. Продолжим поиски. Со временем наверняка отыщется потайной ключик от сундука вибрации, га… — И он повел густой черной бровью.
— Вот это, отец, по-уразметовски! — воскликнул Иштуган, и оба весело рассмеялись.
9В тот вечер к Погорельцеву пришел Гена Антонов. Он был под хмельком. Сказал, что хотел увидеть Баламира, но старика трудно было провести, он сразу раскусил, зачем тот пожаловал.
— Садись, Гена. У тебя сегодня праздник? Загулял…
— Да, праздник. — Антонов скривил рот и затеребил чуб. — Вот какой у