Октябрь, который ноябрь стр. 36
настигнет внезапный голодный обморок — и все, бесславный конец! Ты в Глоре скажи, чтоб нам с Уксом командировочные прибавили. Ты там в авторитете.
— О боги! Да что тебе та пара лишних «корон»? Бедствуете?
— Дело принципа! И вообще инфляция зверствует.
— Это здесь инфляция. Чай ужасно дрянной. Надо как-то прикупить приличного, а то пить невозможно.
— Уже сходила я к Лизавете, дала денег. Пусть в лавку поприличнее идет и закупится, а то нам некогда.
— Надо бы Лизину малую чем-то угостить, — сказала Катрин, выплескивая невыносимый чай.
— О, вот она душевная, добросердечная благородная Светлоледя! Не то, что убогое жадливое земноводное. Я когда ходила, презентовала два яйца и печеньку. Больше у нас ничего детского на данный момент нет.
— Молодец, это правильно.
— Вот у вас язык изощренный. Я не «молодец», и даже не «молодица», а приличный практически цивилизованный профессор. А Лизино дите моих студентов напоминает: тоже зеленоватое. Только мои от большого ума и приморского здоровья, а здешняя девчонка наоборот. Разве это жизнь для малой девки? Вот как тут революцию не делать, а?!
— Не разоряйся, революция все равно будет. Только нам бы какую-нибудь поспокойнее революцию, без избытка пулеметов. Давай не отвлекаться. Дальше по плану?
Оборотень запила легкий обед из носика заварочного чайника и поведала:
— По плану-то по плану, но давай его упростим. Если допустим, просто пристукнуть императора, все само пойдет. Похороны, отпевания, иные мероприятия, заодно и широкая амнистия. И никого не надо уговаривать!
— Хороший план, — Катрин встала из-за кривоватого стола. — Но уж слишком упрощенный. Давай подойдем к делу творчески и никого убивать не будем.
— Опять не убивать? — заворчала оборотень. — Эстетка ты. Извращенная причем!
— Мне уже говорили…
Апрель 1887 года30 лет до дня Х. ГатчинаВесенние сумерки в конце апреля печальны и волшебны. Потолки и лестницы плавают в легких тенях, статуи и лики портретов оживают. Естественно в иные, многолюдные дни торжеств и праздников, все во дворце совершенно иначе, но император шума и сборищ избегал, предпочитая общество жены и близких.
Доносился легкий шум и звон серебра — накрывали к ужину. Александр в легкой меланхолии спускался по лестнице, мыслями воспаряя к охоте в далекой Беловежской пуще и к близкому лафитнику с горькой. Оттого и фигуру, стоящую на лестнице заметил не сразу. Слегка поморщился — кто-то из военных, придется заговорить о Балканах. Всмотрелся и замер.
Отец?!
Александр II Освободитель снизу строго смотрел на сына и наследника. Стройный и подтянутый, в темном мундире со сверкающими аксельбантами и пышными эполетами — словно сошедший со знаменитого портрета.
Призрак?! Галлюцинация?! Или время повернуло вспять?
— Папа, это вы? — в смятении прошептал Александр Миротворец.
Александр Освободитель раздраженно махнул рукой, шагнул к настенному зеркалу, дохнул на стекло и размашисто начертал несколько слов по затуманившейся поверхности. Резко повернулся, совершенно не свойственной ему мельчащей походкой сбежал вниз. Отчетливо скрипнула дверь…
Александр III тяжело спустился по ступеням — ноги стали ватными. Слабость не удивительна — такое яркое и отчетливое видение. К чему это?! К чему?!
Надпись на зеркальной поверхности уже меркла, таяла на глазах. «Пусть живут!» — гласили печатные буквы. Почерк абсолютно не походил на почерк отца. Уже не говоря о том, что Александр Николаевич определенно бы не опустил букву «ерЪ». Александр