Октябрь, который ноябрь стр. 43
былое время.
— Я снаружи обожду, — заикнулся Борька.
— Еще чего удумал. Щас к соседке загляну, узнаю новости, да пойдем, чаю выпьем.
Здания рабочих казарм, развернутые фасадом к фабрике, стояли почти темные, мрачные. Только на втором этаже кто-то жалостливо-пьяно невнятно выводил «Ямщик, не гони лошадей».
Вернулся дядя Филимон живо, буркнул «все одно постится, дура».
— Я лучше подожду, вы уж сами, — вновь замялся Борька, но его взяли за плечо, развернули к ступенькам.
— Башку пригни, низко тут. И пойми, Бориска, я тебя не для забавы тащу. Чего и говорить, нынче любоваться на дочку мою — невелика радость. Да чего делать прикажешь? И я по-отцовски ей говорю, и бабы к ней с успокоениями лезут. Была б моя супружница жива… А так толку — чуть. А тут ты мимоходом. И бояться тебя резону нету, и все ж новая рожа. Может, хоть как воздействуешь.
— Я-то что. Понимаю. Но вдруг напугаю…
— Ты-то? Чего тебя пугаться? Глашка у меня жизнью давленая, а не на голову малоумная.
Слышать такое было даже слегка обидно. Два браунинга в карманах, штаны едва не сползают, так карманы патронами набиты, а бояться тебя станет только вовсе уж слабоумный человек — так выходит, что ли?
В комнате было темно и нехорошо. Дядя Филимон зашарил по полке:
— Глафира, опять лампу прибрала? Я с гостем, с работы идем. Приехал к нам парень, в подручные поступил, ремесло осваивает.
Комната молчала.
Гаолян без стеснения выругался, отыскал лампу и чиркнул спичкой.
Борька вздрогнул, увидев недвижно сидящую на кровати фигуру — худая, с распущенными волосами, чисто мертвая. А если и правда…
Девчонка шевельнулась, натянула на голову платок и отвернулась.
— Сидишь? — проворчал отец. — Ну, сиди-сиди. Чисто жидовская плакальщица, скелет-скелетом.
Он, постукивая деревяшкой, ставил вариться картошку, и вроде как стенам рассказывал, что в городе черт знает что творится, там и сям стреляют, хлеба, видать, так и не привезут, а вообще все должно разрешиться со дня на день. Борька скованно сидел за столом, на кровать смотреть опасался, разглядывал инструменты на полках, календарь на стене. Бывали у дяди Филимона дни и получше, не всегда пил, держался, пока жена жива была. И ходики с кукушкой, и кровать с шарами, и чашки красивые, с голубыми ободками. Этажерка вон какая, прямо барская, видно сам мастерил.
…- Советы свое возьмут, ежели, конечно, казаков в город не нагонят, — хозяин потыкал в булькающий чугунок самодельным, жутковатым ножом. — Сварилось. Иди, Глашка, за стол. Я пузырек постного масла принес, вкусно будет.
Сутулая статуя на кровати не шевельнулась. Филимон в раздражении махнул рукой, слил с чугунка воду, высыпал картофелины на тарелку.
— Давай, Бориска, налегай. Сейчас до работы возвращаться, работать ее нам, не переработать.
Съели по картошине — ничего так, душистая, рассыпчатая, аж в животе заурчало.
— Тьфу, я же Карпычу гайки принес, — спохватился Филимон. — Схожу, отнесу, пока не забыл. Вы тут поболтайте пока, тока без шуму, время позднее.
Борька панически замотал головой. Дядька Филимон страшно пошевелил рыжими бровями и поковылял к двери:
— Картошку ешьте. Я скоро, а то чайник остынет.
Борька без всякого удовольствия запихнул за щеку кусок переставшей быть вкусной картошки, покосился в сторону кровати. Вот что это за дело?! Понятно, горе есть горе, но