Омон Ра стр. 52
я не представлял, как связывающие нас служебные отношения и личные чувства – нечто совершенно нематериальное – могли растянуться на несколько сот тысяч километров. Но самым странным было то, что на это же немыслимое расстояние удлинились и воспоминания, связывающие меня с детством.
Когда я учился в школе, я обычно коротал лето в подмосковной деревне, стоявшей на обочине шоссе. Большую часть своего времени я проводил в седле велосипеда и за день иногда проезжал километров по тридцать-сорок. Велосипед был плохо отрегулирован: руль был слишком низким, и мне приходилось сильно сгибаться над ним – так, как в луноходе. И вот теперь, из-за того, наверно, что мое тело надолго приняло эту же позу, со мной стали случаться легкие галлюцинации. Я как-то забывался, засыпал наяву – в темноте это было особенно просто, – и мне чудилось, что я вижу под собой тень на уносящемся назад асфальте, вижу белый разделительный пунктир в центре шоссе и вдыхаю пахнущий бензиновым перегаром воздух. Мне начинало казаться, что я слышу рев проносящихся мимо грузовиков и шуршание шин об асфальт, и только очередной сеанс связи приводил меня в чувство. Но потом я снова выпадал из лунной реальности, переносился на подмосковное шоссе и понимал, как много для меня значили проведенные там часы.
Однажды на связь со мной вышел товарищ Кондратьев и начал декламировать стихи про Луну. Я не знал, как повежливей попросить его остановиться, но вдруг он стал читать стихотворение, которое с первых строк показалось мне фотографией моей души.
Мы с тобою так верили в связь бытия,
Но теперь я оглядываюсь, и удивительно –
До чего ты мне кажешься, юность моя,
По цветам не моей, ни черта не действительной.
Если вдуматься, это – сиянье Луны
Между мной и тобой, между мелью и тонущим,
Или вижу столбы и тебя со спины,
Как ты прямо к Луне на своем полугоночном.
Ты давно уж…
Я тихо всхлипнул, и товарищ Кондратьев сразу остановился.
– А дальше? – спросил я.
– Забыл, – сказал товарищ Кондратьев. – Прямо из головы вылетело.
Я не поверил ему, но знал, что спорить или просить бесполезно.
– А о чем ты сейчас думаешь? – спросил он.
– Да ни о чем, – сказал я.
– Так не бывает, – сказал он. – Обязательно ведь в голове крутится какая-нибудь мысль. Правда, расскажи.
– Да я детство часто вспоминаю, – неохотно сказал я. – Как на велосипеде катался. Очень похоже было. И до сих пор не пойму – ведь вроде ехал на велосипеде, еще руль был такой низкий, и вроде впереди светло было, и
ветер свежий-свежий…
Я замолчал.
– Ну? Чего не поймешь-то?
– Я ведь к каналу вроде ехал… Так куда же я…
Товарищ Кондратьев пару минут молчал и тихо положил трубку.
Я включил «Маяк» – мне, кстати, не очень верилось, что это «Маяк», хотя так уверяли через каждые две минуты.
– Семь сыновей подарила Родине Мария Ивановна Плахута из села Малый Перехват, – заговорил парящий над рабочим полднем далекой России женский голос. – Двое из них, Иван Плахута и Василий Плахута, служат сейчас в армии, в танковых войсках МВД. Они просят передать для их матери шуточную песню «Самовар». Выполняем вашу просьбу, ребята. Мария Ивановна,