Библиотека

Операция «Святой» стр. 116

Размер шрифта
-
+
Тема

Мне ничего не нужно, заранее благодарен, — бросил в привычно подставленную ладонь пригоршню сантимов, не считая. Вспомнил, как это не по-немецки и не по-английски. Впрочем, сейчас это реального значения не имеет. Для проводника с пухлой ладошкой он швед. А что шведы за люди, наверное, во всем Дюнкерке никто серьезно не задумывается.

— Надеюсь, мы не тронемся раньше времени?

— Ни в коем случае, месье…

«Месье Дорн», — так она впервые назвала меня, и тогда мне впервые понравилось звучание этого имени. Как я хотел бы услышать, чтобы она назвала меня по-русски, русским моим именем. Я такой же русский, как она, — и это сидит во мне прочно, какими бы именами я не нарекался, на каком чужом языке не приходилось бы мне изъясняться, какую роль не приходилось бы играть — я русский, советский человек…» — подумал и теперь вдруг понял, почему тринадцать лет назад среди многих других вопросов перед приемом в разведшколу Берзин задал один, удививший Сергея Морозова:

— Вы никогда не писали стихов?

«Наверное, я мог бы писать стихи, если бы чувствовал так, как сейчас», — ответил спустя годы…

Тогда он ответил коротким — «Нет, никогда», а Берзин назидательно произнес: «Тогда читайте стихи, много стихов: у чекиста должны быть холодная голова, но горячее сердце».

Десять дней назад он читал Нине по-немецки Гейне: «Я не сержусь, хоть тяжко ноет грудь…» — как когда-то читал эти стихи Кляйн его матери. Всего десять дней назад…»

Из глубины пролива потянулся луч паровозного прожектора. Так застучало в висках, что Дорн не услышал шума колес. Локомотив осторожно перекатился с парома и потянул вагоны, ярко освещенные изнутри. Медленнее, медленнее и наконец стал. Дорн шел вдоль вагонов, вглядываясь в окошки купе. Какие-то офицеры играли в карты, запивая ставки коньяком. Молодая семья хлопотала над капризным малышом. Степенная седая чета углубилась в толстые книги — только английские романы бывают столь внушительны. Случайные попутчики… Кто чем занят — один пьет чай, священник с католической тонзурой читает требник, молодой человек, юноша, жадно смотрит в ночь. Наверное, впервые пересек Ла-Манш.

Нину он увидел в щелку между белыми занавесками. Она сидела в углу диванчика, натянув широкую юбку на поджатые колени. То же выражение лица, как тогда, в парке, когда они прощались. «Не забудешь меня? — спросил Дорн. — Ты не забудешь меня? Мне почти сорок лет, я уже не полюблю другую…»

Сейчас за его спиной меняли локомотив, который унесет Нину в глубь Франции, через Германию, Польшу — домой…

Вагон качнулся. Нина инстинктивно схватилась за поручень, и Дорну показалось, ее взгляд задержался на окне. Видит ли она его? Чувствует ли, что он рядом? Она повернула голову, что-то проговорила. Видимо, ответила матери или сестре — занавески скрывали их от Дорна. И опять ушла взглядом в себя. Так Дорн стоял, пока дуврский поезд, ставший уже поездом лилльским, не набрал пары и медленно-медленно не тронулся вперед. Занавеска ее купе заколыхалась, и вдруг Нина увидела. Она вскочила с места, бросилась к окну, он увидел, как ее тонкие руки повисли на поручнях, появились удивленные лица Валентины и Марии Петровны. Дорн пошел за тронувшимся вагоном, ему казалось, он слышит ее голос, — неужели открыла все-таки… Он бежал. В узком проеме окна забелела

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.