Особое задание стр. 182
он, Ибрагим-бек, одно имя которого наводило страх и ужас. Ему около сорока пяти лет. Теперь мало что напоминало в нем бывшего главнокомандующего «армией» ислама и ставленника свергнутого эмира бухарского. На загорелом дочерна угрюмом лице выделялся крупный нос с горбинкой и нечесаная борода. Правая рука перевязана поясным платком через плечо. Полосатый халат местами изодран в клочья. Чалма из синего шелка индийской работы повязана кое-как. На черном камзоле из бархата, под халатом, спереди и сзади, нашиты «туморы» — амулеты треугольной формы в серебряной оправе, с изречениями из Корана. Эти 12 талисманов, поднесенные в разное время самыми влиятельными духовными лицами, ишанами, должны были отвести от бека всякую опасность. Некоторое время мы молча разглядывали друг друга.
Бек первый заговорил по-узбекски:
— Ты — Абдулло-нугай (то есть татарин). Мой близкий человек Рахмон-датхо сообщил мне, как в тысяча девятьсот двадцать четвертом году ты преследовал его в горах Бабатага, а он дал тебе сильный бой на возвышенности Кара-газа. Тогда же ты захватил моего духовного отца ишана Исахана.
Я кивнул в знак согласия — действительно, все это было.
Затем он продолжал:
— В том же году Рахмон-датхо по моему приказанию напал на кишлак Янги-базар, чтобы живьем схватить тебя, но, по воле аллаха, помешал отряд кзыл-аскеров…
Вместе с Ибрагим-беком были пойманы его особо доверенные басмачи — Мулла Ахмед-би и Сахиб из Байсуна. Сахиба я знал и раньше. Он вторично попал в наши руки. Впервые мы захватили его в плен в 1924 году вместе с курбаши ишаном Исаханом после тяжелого боя в горах Бабатага. Тогда их обоих отпустили на волю. Они дали слово прекратить борьбу против Советской власти, заняться мирными делами и воздействовать на курбаши Хурам-бека. В 1926 году они были пойманы вновь, но из тюрьмы бежали в Афганистан, где присоединились к Ибрагим-беку. Что касается Муллы Ахмед-би, то он начал подрывную деятельность в 1920 году и был известен как близкий человек эмира и главаря басмачей.
Пленные были переданы командиру дивизиона ГПУ Васильеву для охраны и доставки в Исанбай и оттуда в Душанбе.
По дороге в кишлак Султанов передал мне записку, написанную беком сразу же после пленения. С трудом разобрал слова, написанные по-арабски на клочке бумаги: «Имейте в виду — я добровольно явился сдаться». Тут мы еще раз подивились изворотливости и нахальству последнего басмача.
В пути Ибрагим-бек жаловался на боль в правой руке — упал с коня во время боя — и просил достать ему куриное яйцо для лечения. В Исанбае фельдшер дивизиона сделал ему перевязку. Оказалось, они трое суток ничего не ели. Днем отсиживались в камышах, ночью передвигались вдоль Кафернигана. В кишлак не заходили — боялись, что дехкане выдадут их.
Перед ними поставили поднос с горячим пловом. Они с жадностью набросились на еду. Напившись зеленого чая, Ибрагим-бек, обращаясь к нам, заметил:
— Не ожидал от большевиков-кафиров получить медицинскую помощь и пищу.
В Исанбае мы заночевали. Ибрагим-бека и его подручных разместили в нашей юрте. Выставили надежную охрану из красноармейцев. Таким образом, эту ночь Васильев, Енишевский и я провели вместе с басмачами. Их поместили в одной стороне юрты, а сами легли в другой. Между нами стояли часовые из кавалерийского дивизиона войск ГПУ.
На следующий день, 24 июня 1931 года, я вместе с Васильевым