Отпуск по ранению стр. 50
Понимаешь, должны же нас сменить наконец. Тогда и на формировании вместе будем. Вот что загадываю.
– Хорошо бы. – вздохнула Зина.
А недалекая передовая непрестанно давала о себе знать: то негромким похрипыванием, то взблеском ракет, то красными нитями трассирующих, режущих небосклон.
– Устал, Саша? Замучила я тебя. Не надо бы сегодня ходить, не отдохнул ты еще.
– Ну что ты. Хорошо же было…
– Вот вернемся в палату, уложу тебя, дам снотворного, выспишься как следует. – Зина ласково провела рукой по Сашкиной щеке.
– Небритый я… Да и вообще грязный я, оборванный…
– Будто я не знаю, откуда ты, – махнула она рукой.
– Тут у вас все чистенькие, побритые…
– Ты ж с войны настоящей, Саша, разве я не понимаю, о чем говорить.
– Да-а, – задумчиво протянул Сашка. – Война была взаправдашняя, это ты верно сказала. Видишь, что со мной наделала. Ты уж не обижайся на меня… Усталый я сильно. Очень усталый, – повторил он.
– Глупенький, ты опять о том же. Понимаю я все. Отлежаться тебе надо, отдохнуть…
Последние метры перед селом Сашка насилу шел.
В палате уже все спали – кто храпел, кто подстанывал, а кто и вскрикивал во сне, – только обезрученный сидел на койке, уставившись в одну точку.
– Заверни, браток, – поднял он глаза на Сашку.
Научившись за день справляться с цигаркой одной рукой, Сашка свернул, прижег и, присев рядом, прямо в рот сунул тому самокрутку.
– Вот какие дела, парень… Куда я теперь? Прибило бы лучше… Тебе-то повезло.
– Да, повезло, – согласился Сашка.
Зина оправила ему постель, взбила подушку и сказала:
– Ложитесь, раненый.
Сашка усмехнулся. Да и верно, зачем кому знать, что у них промеж собой.
– Сейчас, сестрица, покурим с товарищем, – ответил он в тон ей, и Зина тоже улыбнулась.
Так он и просидел с раненым, пока тот не докурил, то давая ему в рот цигарку, то отнимая, словно малому дитю соску.
Подойдя к постели, Сашка подивился еще раз. Когда же он спал раздетый до белья да на простыне, дай Бог памяти? И оказалось, что с двадцатого ноября, как сел в эшелон на далекой приморской станции, не видел он настоящей постели.
Долго возился он со шнурками от ботинок – заскорузли и пригорели намертво, хоть режь их, – но все же осилил. Но гимнастерку снять позвал Зину. Не лезла забинтованная рука в рукав, хоть и разрезанный, пришлось еще подрезать, а гимнастерка-то хорошая, суконная, теперь одно – выбросить, а жаль. Когда Зина принялась за брюки, Сашка застеснялся, но она ловко стянула их, не дав ему и опомниться, и остался он в бежевом трикотажном белье – неудобно, будто голый, – и нырнул скорей под одеяло.
Зина дала ему выпить чего-то горького, сказав:
– Я тут буду, только выходить придется, у меня в трех избах раненые. Спи, родненький, – добавила совсем тихо. – Спи…
Сашка растянулся на койке блаженно – ну вот, посплю сегодня по-людски.
Гармоника, тихо наигрывавшая целый день, перебирая разные мотивы, сейчас заливалась вовсю – и "Катюшу", и "Синенький платочек", и какие-то вальсы.
– Празднуют штабные-то, – хрипловато и недобро сказал безрукий.
– Шут с ними, пусть веселятся, – равнодушно ответил Сашка.
Это утром, когда Зина сказала об этом, вспыхнуло в нем злое, а теперь разошлось.
– Веселиться-то вроде не с чего… – хмуро продолжил