Ох и трудная эта забота из берлоги тянуть бегемота. Книга 2 стр. 20
вырвалось резко и неожиданно для самого Бориса, с оттенком презрения.
Когда для анализа не хватает фактов, предмет интереса временно забывается, но в определенный момент, чертиком из табакерки, подсознание выдает резюме. Не факт, что оно однозначно верное, но, в принципе, доверять ему можно.
При «коронации» Михаила Сергеевича, Федотову было двадцать пять лет, меньше чем сейчас Звереву. К политическим баталиям он тогда относился более чем прохладно. Интерес появился ближе к кульминации системного кризиса Союза, но и тогда сказать, что Борис горел политикой, было бы большим преувеличением. Между тем штришков к портрету личности Горбачева накопилось изрядно. Так отчего бы не обобщить, тем более, что Димону был обещан ответ.
Припомнился, брызжущий энергией и уверенностью, взгляд новоиспеченного генсека. Казалось, сейчас он сотворит нечто глобальное, и всё проснутся в шоколаде. Для одних шоколад представлялся изобилием колбасы. Другим виделось пробуждение, пребывающего в летаргии, гиганта. Гигант должен был расправить плечи. Матюгнувшись, встряхнуться и, поплевав на руки, наконец-то начать пахать на пределе своих сил. Что характерно, людей, желающих «пахать» было до четверти от всего трудоспособного населения.
В то время Федотову многое было непонятно. Но шли годы и перед его внутренним взором, словно изображение на черно-белой фотобумаге стала проявляться историческая драма. Горбачев говорил. Пусть не всегда грамотно, но под его словами многие готовы были подписаться. Говорил, говорил, но ничего радикального в стране не происходило, и с какого-то момента на лице генсека замелькала гримаса недоумения: «Как же так, я же им указал путь, а они?»
А «они», если брать людей, не имеющих опыта реального управления, то же не понимали, что для реформирования гигантской страны, отдельных постановлений и законов мало. Без обозначенной цели, без четких ориентиров на каждом этапе, реформа была обречена.
Позже выяснилось: не понимал этого и товарищ Горбачев. Судя по результату, он ни ухом, ни рылом не смыслил в реакциях систем. Поэтому, когда на его безграмотные действия экономика и общественные
движения откликнулись в строгом соответствии с законами природы, главный коммунист страны посчитал, что во всех его неудачах виновата система управления, в том числе, возглавляемая им партия.
В принципе генсек был прав. Проблема действительно была и в системе управления, и в партии коммунистов, как в части этой системы. Как бы поступил на его месте человек разумный? Выяснив причину, он стал бы исправлять ошибки, корректируя свои действия по экономическим и социальным показателям.
Но не таков оказался наш комбайнер. Изматывающий труд управленца показался ему недостойным его величия, ведь из кабины «его комбайна» видны перспективы простым смертным неведомые. В итоге не по-детски обидевшись, «великий гуманист» пошел по проторенной дорожке: «ломать — не строить». Сдулся же Мишаня, примерно, к 1988-му году. Это ознаменовалось постановлением о порядке избрания советов трудовых коллективов и бредовыми выборами директоров. Потом генсек и вовсе сбрендил. Чего только стоило его новое мЫшление и прочая галиматья. Кстати, как всегда безобразно сформулированная, с массой речевых ошибок.
Дойдя в своих рассуждениях до этого момента Федотов вынужден был прерваться — ожившая в его душе, жаба потребовала дани:
«Каким же надо было быть дебилоидом, чтобы задарма отдать ГДР?! Западные фрицы за объединение Германий могли заложить черту душу. Хватило бы серьезно модернизировать промышленность СССР. А уж за роспуск