Ожерелье королевы стр. 1608
Прекрасно сыграл, мой мальчик, прекрасно сыграл!
– О чем вы, сударь? – осведомился молодой человек. – В чем, по-вашему, состоит моя игра?
Старик замурлыкал себе под нос, подпрыгивая на месте и поглаживая руками чуть наметившееся брюшко. В то же время он отчаянно подмигивал Филиппу, намекая, чтобы тот услал лакея.
Филипп понял, чего хочет
отец, и повиновался. Барон вытолкал Шампаня за дверь и запер за ним. Потом приблизился к сыну и тихо сказал:
– Превосходно, сын мой, превосходно!
– Сударь, я не возьму в толк, – холодно отвечал Филипп, – чем я заслужил вашу похвалу.
– Ах-ах-ах! – вихляясь, поддразнил его старик.
– Разве что ваша веселость вызвана тем, что я уезжаю и вы от меня избавитесь.
– Ох-ох-ох!.. – снова поддразнил его старый барон. – Ладно уж, меня-то можешь не стесняться, не стоит труда: ты же знаешь, что меня не проведешь… Ах-ах-ах!
Филипп скрестил руки на груди; он всерьез заподозрил, что старик потихоньку сходит с ума.
– Чем я вас не проведу? – спросил он.
– Своим отъездом, черт побери! Ты воображаешь, будто я поверил в твой отъезд?
– Вы не верите, что я уезжаю?
– Поскольку Шампань вышел, я тебе отвечу: не прикидывайся; впрочем, согласен, тебе ничего больше не оставалось, как решиться на это, вот ты и решился. Слава Богу!
– Сударь, вы меня до того удивляете…
– Да, то, что я догадался, достойно удивления; но что же ты хочешь, Филипп? Я самый любопытный человек на свете, и, когда что-нибудь возбуждает мое любопытство, я начинаю искать; притом я всегда необычайно удачлив в поисках; вот я и обнаружил, что твой отъезд – притворный, с чем тебя и поздравляю.
– Притворный? – воскликнул пораженный Филипп.
Старик подошел поближе, дотронулся до груди молодого человека пальцами, костлявыми, как пальцы скелета, и доверительно произнес:
– Клянусь честью, я убежден, что, не пустись ты на эту уловку, все вышло бы наружу. Ты вовремя спохватился. Может быть, завтра было бы уже поздно. Поспеши, дитя мое, поспеши.
– Сударь, – ледяным тоном отвечал Филипп, – уверяю вас, я не понимаю ни слова, ни единого слова из того, что вы изволите мне говорить.
– Где ты припрячешь лошадей? – продолжал старик, избегая прямого ответа. – Кобыла у тебя очень уж приметная: берегись, как бы ее не обнаружили здесь, когда сам ты, по общему мнению, будешь уже… Кстати, куда ты якобы собрался?
– Я еду в Таверне-Мезон-Руж, сударь.
– Хорошо, очень хорошо. Ты едешь якобы в Мезон-Руж. Никто ничего не узнает. Да, но только… Все-таки веди себя осторожно: на вас обоих устремлено столько глаз!
– На нас обоих? О ком это вы?
– Видишь ли, она так порывиста… – продолжал старик, – ее горячность может погубить вас. Берегись! Будь благоразумнее, чем она.
– Нет, право слово, – в глухой ярости вскричал Филипп, – вы, сударь, потешаетесь надо мной, и, клянусь, это бессердечно с вашей стороны, это дурно; видя, что я в горе и в раздражении, вы толкаете меня на забвение сыновней почтительности.
– Ну, почтительности я от тебя больше не требую: ты уже достаточно взрослый, чтобы улаживать наши дела, и справляешься с этим так ловко, что я сам проникаюсь к тебе почтением. Ты у нас Жеронт, а я Шалый. Оставь же мне адрес на случай, если мне надо будет переслать тебе какое-нибудь срочное сообщение.
– В Таверне, сударь, – сказал