Ожившая скрипка стр. 11
и теперь старый Клаус ощущал, словно их жизни неразрывно связаны друг с другом. Потому это чувство и стало откровением для старика; так что он решил спасти Франца, даже ценою своей старой, и, как он считал, уже никчемной жизни.
Самый страшный кризис пришелся на седьмой день болезни. Целые сутки больной не смыкал глаз, и ни на секунду не успокаивался; все это время он постоянно бредил. Его видения были удивительными, и каждую минуту он описывал их. Из полумрака темной тесной комнаты медленно выплывала нескончаемая процессия фантастических призрачных силуэтов, и Франц громко приветствовал каждый по имени, как старинных знакомых. Он считал себя Прометеем, привязанным к скале четырьмя крепкими веревками, сделанными из человеческих внутренностей. Черные непроницаемые воды Стикса с грохотом ударялись о подножие скалы в Кавказских горах… Эти воды покинули Аркадию и теперь пытались сокрушить скалу, на которой он страдал.
– Старик, разве ты не знаешь, как называется скала Прометея? – ревел он прямо в ухо своего любящего отца. – Тогда слушай… она называется… она называется Сэмюэль Клаус…
– Да, да… – безутешным голосом шептал старый немец. – И это я убил его, в поисках утешения. – Известие о Паганини вызвали у него такие яркие фантазии! О, бедный, несчастный мальчик!
– Ха-ха-ха-ха! – больной разразился громким, безудержным смехом. – И это говоришь ты, несчастный старик?.. Так, так, как бы то ни было, твое искусство ничтожно! Оно стало бы великолепным только тогда, когда ты играл бы на прекрасной кремоновской скрипке!..
Клаус вздрагивал, но молчал. Он только склонялся над несчастным одержимым и целовал его в бровь, нежно и ласково, как целует любящая мать, а затем на некоторое время покидал комнату больного, чтобы немного отдохнуть в своей мансарде. Когда он возвращался, бред Франца принимал иную форму. Молодой человек пел, пытаясь подражать звукам скрипки.
С наступлением вечера того же дня горячка больного стала ужасающей. Он видел огненных духов, хватающихся за его скрипку. Их руки, как у скелета, каждый палец которых заканчивался устрашающими когтями, манили к себе старого Сэмюэля… Они протягивались к старому учителю, окружали его со всех сторон, готовясь растерзать его… его, «единственного человека на свете, который любит меня бескорыстной, святою любовью и… и чьи внутренности могли бы оказаться очень кстати!» – продолжал он шептать со сверкающим взором и демоническим смехом…
Однако на следующее утро лихорадка прекратилась, и к концу девятого дня Стенио встал с постели, еще не придя в себя после болезни, и не подозревая, что он позволил Клаусу прочитать его потаенную мысль. Нет; знал ли он об этой ужасной идее, как принести в жертву своего старого учителя ради тщеславия, никогда не покидавшего его разум? Едва ли. Единственным следствием его роковой болезни было то, что по причине его клятвы, его артистическая страсть не смогла найти выхода, зато пробудилась другая страсть, которая, вероятно, и предоставила пищу его тщеславию и ненасытному воображению. Очертя голову, он бросился изучать оккультные искусства, алхимию и черную магию. И, занимаясь магией, молодому мечтателю удалось приглушить голос своего страстного желания к навеки утраченной скрипке. Во всяком случае, он так думал.
Прошли недели, затем месяцы, и между учителем и учеником больше не возникало разговора о Паганини. Однако Францем овладела глубокая меланхолия, поэтому оба редко обменивались словами,