Падаль стр. 3
вот тем же, моя дорогая,
Такою же падалью будешь и ты,
Мой ангел прелестный, любовь моя, радость святая,
Звезда моей жизни, созданье мечты!
Да! Будешь ты тем же! Я вижу, как ты, разлагаясь,
Царица прелестных восторженных грeз,
В холодную землю ты ляжешь, со смертью венчаясь,
Сгниeшь под гирляндами сорванных роз:
Тогда о скажи тем червям, что твои поцелуи
Есть будут, скажи им, моя красота,
Что помнить я буду подругу свою дорогую,
Что в Смерти жива дорогая Мечта!
Более сложную - в духе символизма - интерпретацию этого произведения предлагал Эллис. В изложении Андрея Белого она звучит так: "...в центре сознания - культ мечты, непереносимой в действительность, которая - падаль-де; она - труп мечты". Такое прочтение в какой-то степени верно отражает мировоззрение Бодлера, хотя сам перевод Эллиса и не пришeлся А. Белому по вкусу: как он язвительно замечает, "Кобылинский читал <...> "Падаль" в плохом переводе своeм; в нeм Бодлера и не было..." Это суждение сейчас представляется чрезмерно строгим; впрочем, перевод Эллиса публикуется ниже, и читатель может судить о нем сам.
У русских декадентов существовал настоящий культ необычных и маниакально-острых ощущений, так называемых "мигов", как главного объекта поэтического изображения. Наивысшей удачей считалось вместить в классически совершенную форму самые тонкие и невиданные прежде оттенки чувства, мысли, впечатления, описать то, что никогда ещe не было описано в стихах и не мыслилось как возможный предмет лирического описания. И в этом Бодлер им необычайно близок.
"Поэт "Цветов Зла", - пишет Теофиль Готье, - любил то, что ошибочно называется стилем декаданса и есть не что иное, как искусство, достигшее той степени крайней зрелости, которая находит своe выражение в косых лучах заката дряхлеющих цивилизаций: стиль <...> усиливающийся передать мысль в самых еe неуловимых оттенках, а формы в самых неуловимых очертаниях: он чутко внимает тончайшим откровениям невроза, признаниям стареющей и извращeнной страсти, причудливым галлюцинациям навязчивой идеи, переходящей в безумие. Этот "стиль декаданса" - последнее слово языка, которому дано всe выразить и которое доходит до крайности преувеличения" .
То, что Бодлеру удалось расширить область поэтического, внеся аполлоническую гармонию в изображение гниющего трупа, не могло не привести в восторг русских декадентов. "Падаль" породила бесчисленные подражания, вызвала к жизни новое литературное веяние, суть которого можно обозначить строчкой из песни А. Вертинского "Полукровка": "Я могу из падали создавать поэмы".
Вот, к примеру, такие строки:
Весна
На весенней травке падаль:
Остеклевшими глазами
Смотрит в небо, тихо дышит,
Забеременев червями.
Жизни новой зарожденье
Я приветствую улыбкой,
И алеют, как цветочки,
Капли сукровицы липкой.
Это стихотворение 1908
года, включeнное автором в цикл "Цветочки с пустыря", принадлежит А. И. Тинякову (1886- 1934), одному из любопытнейших персонажей того времени. Недаром об этом незначительном стихотворце осталось столько воспоминаний: о нeм пишут Ходасевич, Зощенко, ему посвящены рассказы Георгия Иванова "Человек в рединготе" и "Александр Иванович". Своей жизнью и стихами одарeнный неудачник, поклонявшийся Бодлеру, пытался воплотить образ "проклятого поэта", что оборачивалось на практике жестокой пародией черносотенными статьями и (согласно Г. Иванову) службой в ЧК.
Другой пример: стихотворение С. В. Киссина (1885- 1916), носившего в кругу друзей прозвище Муни, близкого друга В. Ходасевича, фигурирующего в его воспоминаниях. В безупречных терцинах он описывает разлагающийся