Падение Ивана Чупрова стр. 18
Они оба оборвали смех, когда появился Чупров.
«Не надо мной ли?» — подумал Чупров и кивнул продавцу:
— Павел, зайди!
Даже то, что Павел не сразу вскочил, не бросился следом, показалось председателю подозрительным: «Марку выдерживает, хочет показать, мол, не боюсь».
Павел вошел. Невысокий, большеголовый, он сел неловко на стул, уперся руками в колени, расставив в стороны локти.
— Как торгуешь?
— Ничего, Иван Маркелович.
— А по-моему, плохо! У Максима дела веселее шли.
— Тогда что ж… — Павел развел плечи, выставил грудь. — Что ж, коль не нравлюсь, освободите.
— С такой должности освобождают знаешь как? Передав суду!
— Меня в суд?
— Не меня же. Я не воровал. Почем в этот раз свинину продал?
— По двенадцати. Известно же, записано.
— Врешь! По восемнадцати! Тысячу восемьсот рублей за один выезд в карман положил.
— Да что это такое? Не поеду больше, снимайте!
— Снять недолго. Сначала заставим признаться и заплатить все, до копеечки. Уж раз заметили, значит, ты не только эту тысячу восемьсот прикарманил.
— Ничего я не брал! Чего вы на меня напали!
— Запомни! — строго сказал Чупров. — У тебя две дорожки: стать честным человеком, или… Слышишь меня? Или под суд! Других дорог нет! И не надейся меня одурачить. Я стреляный воробей.
— Снимайте! Судите! Ничего я не брал, ничего не знаю!
Павел поднялся.
— Куда?
Но тот как будто не слышал и только у дверей повернулся, произнес с угрозой:
— Смотри, Маркелыч, не хватай — руки обожжешь!
Минут через пятнадцать тихо открылась дверь. Вошел бочком Никодим Аксенович, остановился у порога.
— Маркелыч! — сухо произнес он, — Ты брось приставать к Павлу.
— Снюхались, подлецы! Я вас…
— Не пугай, не страшно! Судом стращаешь! Нам не высоко падать, а тебе из партии, с председателей да под суд — высоконько, вдребезги расшибешься.
Никодим Аксенович шагнул ближе.
— По добру-то решить лучше. Пашка-то у нас в ежовых рукавицах. Не отбрыкивайся, а пойми: подле нас тебе выгоднее. Не обделим.
У Чупрова похолодели руки. Его подкупали! Его, Ивана Чупрова!
Он вскочил, через стол схватил Никодима Аксеновича за грудь, протащив животом по чернильному прибору, легко притянул к себе.
— Задушу стервеца!
Они смотрели друг другу в лицо, оба бледные — один от испуга, другой от обиды, гнева, унижения.
— Святое бы дело, да руки пачкать… — Чупров с омерзением оттолкнул от себя старика.
— Жди, гад, гостей! Себя не пожалею, а тебя припеку! Все расскажу. Хватит!
Он вышел, хлопнув дверью.
Никодим Аксенович, помятый, все еще бледный, торопливо оправил на себе пиджачок.
Чупров размашисто шагал к конюшне.
Сейчас он поедет в райком, все расскажет. Начистоту! Прямо первому секретарю! «Так и так, Борис Степанович. Я, быть может, и сам некрасиво поступал, но для колхоза старался. А вокруг меня повылезли поганки. Ступить не дают, душат, тянут к воровству». Признаться, а там пусть казнят или милуют. Он все примет.
Ему показалось, что дежурный конюх слишком медленно запрягает лошадь, он отстранил его: «Копаешься». Сам накинул хомут, затянул супонь. Лошадь шла от деревни лениво. Чупров сидел в санях и горбился от тяжелых мыслей.
Каким он был раньше! Ругали его, сплетни пускали, на собраниях кричали против — и ничто не пугало, знал твердо: все эти сплетни, вся эта брань — что дорожная грязь на сапогах: пока свежа