Падение Левиафана стр. 213
были одни во всей вселенной.
– Слишком далеко зашли, – сказал он. – Или эти стены и все прочее действуют как клетка Фарадея.
Танака опустила голову. При отсутствии силы тяжести это было чистое выражение эмоций. Джим впервые увидел в ней не угрозу и не врага, а человека, попавшего в ту же мясорубку. Увидел исхудавшее, перекошенное ранением лицо, стянутые губы, усталость в глазах.
– Эй, все ничего, – сказал он. – Мы справимся.
Она подняла взгляд – взгляд той женщины, которая раздробила хребет Амосу. Вся беззащитность и всякое сочувствие затерялись в стиснутых железной рукой ненависти и ярости. Джим почти не сомневался: не будь на ней шлема, она бы в него плюнула.
– За мной, – велела Танака. – Не отставать.
Он подчинился.
– Ну, ты хотя бы попытался, – сказал Миллер.
Джим отключил микрофон.
– Знаешь, мне начинает казаться, что план был не из лучших.
Миллер коротко хмыкнул, и Джим улыбнулся. Холодок в животе и онемение конечностей только напоминали, что детектив выедает его заживо. Танака добралась до новой развилки: на этот раз стены шахты как будто состояли из того же металла, что и наружная обшивка. Таких Джим внутри еще не видел. Танака замешкалась, и ему показалось, что на зыбком отражении ее внутришлемного дисплея он различает термальный профиль.
– Как это будет? – спросил он.
– Когда будет?
– Когда она тебя забирает. Протомолекула. Когда она забирает тебя целиком, что происходит?
Сыщик прищурил несуществующие глаза, и Джиму на миг примерещился в них отблеск нездешней голубизны.
– Ты хочешь знать, во что ввязался?
– Угу.
– Поздновато поворачивать назад.
– Знаю. Просто я чувствую себя не очень.
– Тебе наврать с три короба или правду?
– Наври с три короба.
– Это чудесно, – не моргнув и глазом, заявил Миллер. – Мне выпал долгий спокойный сон с увлекательными яркими сновидениями.
У Джима свело желудок – словно штопор провернули.
– Ты прав. Это чудесно, – сквозь зубы процедил он. – Право, я думаю, мне понравится.
– Нам сюда, – сказала Танака, шагнув в металлическую шахту. – Постарайтесь не отставать.
Они падали. Теперь Джим воспринимал движение не иначе, как падение. При попытке переключиться на плавание, или движение вперед, или подъем вверх новая система отсчета держалась одно-два мгновения, а потом они снова падали. Чуть заметные силовые линии пропали, или он перестал их различать. Голубые светлячки роились гуще, плясали в потоках, не имевших ничего общего со здешним воздухом. Джим поймал себя на мыслях о стайках птиц и серебристых мальков. Тысячи отдельных существ согласованно объединяются во что-то большее, более обширное и способное на то, чего не может каждое в отдельности. Это показалось ему важным.
Что-то случилось с его левой рукой – он
не сразу понял, что ее держит Тереза. Он видел, как девочка сжимает пальцы, но не чувствовал.
– Не засыпайте, – попросила она.
Джим почти не усомнился, что под сном она понимала что-то другое, более непоправимое. Он хотел включить микрофон, но это оказалось не так-то просто. Он тыкал правой рукой в шов шлема, пока не сумел поднять щиток. Воздух был удивительно густым, будто влажным, хотя без влаги. Тереза смотрела на него круглыми глазами. А потом тоже стянула с себя шлем и подвесила на пояс.
– Я никуда не денусь, – сказал Джим. – Обещаю.
– Вы что, охренели?
В сравнении с голосом Терезы голос Танаки звучал смазанно.