Памятник Дюку стр. 2
неподалеку, в ковыльной степи…
Заиграла труба. Приготовиться к вечерней поверке!..
Возвращаясь к своей палатке, я невольно снова прислушался. Тихо! Осторожно откинул полог. Никого нет.
На перекрестке линеек я встретил двух своих бойцов. Оба были в вылинявших на солнце гимнастерках, с лицами, серо-коричневыми от загара; на головах выцветшие почти добела пилотки. Увидев меня, они прервали свой разговор, быстро одернули гимнастерки.
Высокий, сутуловатый, с хитроватыми темными глазами — Богатенков, фамилия другого, коренастого, как будто Артамонов. Да, точно, Артамонов. Командир взвода лейтенант Корнев предупредил меня, что он малый грубоватый, замкнутый и на него надо обратить особое внимание.
Оба улыбаются мне.
— Скоро на поверку, — говорю я и тоже улыбаюсь.
— Скоро, товарищ командир! — отвечают они почти разом.
Я сворачиваю на среднюю линейку и сталкиваюсь с Фокиным и Жариковым, — мы с ними из одного курсантского взвода. Они беседуют между собой и громко при этом смеются. Я командую первым отделением, Фокин — вторым, Вася Баженов — третьим, Винька Левшевич — четвертым, а Жариков бери выше — помощник командира взвода. У него в петлицах три треугольника.
Мы не виделись всего какой-нибудь час, но встретились так, словно не виделись год.
— Как дела, Березин? — спрашивает Фокин. — Как поживает твой полк?
— В полном боевом!
— Моральное состояние?
— Высокое!
Жариков начальственно глядит на
нас.
— Ну, хлопцы, теперь я вас погоняю! У меня будет полный порядочек!
Мы смеемся. Жизнь поставила нас в новые, непривычные отношения, и с ними еще надо освоиться.
— Что будем делать завтра? — спрашиваю я.
— С утра занятия по радиомеханике, а во второй половине дня стрельба! — Жариков прищуривается. — Как у тебя, Березин, с этим делом? Ведь бойцы пример брать будут!
Я что-то буркнул в ответ. На сердце стало неспокойно — вдруг не выполню упражнения? А Козлов, как я слышал, отличный стрелок!..
Так с первых дней я невольно вступаю в соревнование с Козловым. Он незримо присутствует на всех занятиях, которые я провожу со своим отделением, лежит по соседству на стрельбище и целится в мишень; в строю он также шагает рядом. И где бы я со своими бойцами ни был, восемь пар глаз непрерывно судят: а так ли сделал бы Козлов?..
2Прошло уже несколько дней с того момента, как я стал применять на практике свое великолепное решение завоевать сердца подчиненных справедливостью. Однако дела в моем отделении не только не улучшились, но в какой-то степени ухудшились.
Богатенков помрачнел и перестал шутить. Артамонов, малообщительный и замкнутый парень, стал разговаривать еще меньше, но я часто ловил на себе его настороженные взгляды. И только маленький шустроватый Северцев был неизменно любезен, даже ласков, как бы предлагая свою помощь. Но именно это мне в нем и не нравилось.
Я никак не мог уловить, что, собственно, происходит в отделении.
Дня через два, уходя на лагерные соревнования, я оставил за себя Степных.
— Есть, товарищ командир! — ответил он весело и многозначительно взглянул на Киселева, который тут же сумрачно уткнулся в учебник. После этого я почувствовал, что в отношении Киселева ко мне возникла какая-то неловкость. Вскоре во время стрельб я похвалил Артамонова, который поразил мишень всеми пулями, а бойцы как-то странно переглянулись. Артамонов помрачнел, моя похвала явно не принесла ему радости.
Да, было