Папаша Милон стр. 3
Наконец, около полуночи, плотный грунт зазвенел от конского топота. Старик припал ухом к земле, убедился, что едет лишь один верховой, и приготовился.
Улан шел крупной рысью, зорко всматриваясь в темноту и напрягая слух: он вез донесение. Когда враг оказался шагах в десяти, не больше, папаша Милон выполз на дорогу и застонал: Hilfe! Hilfe! («На помощь! На помощь!») Решив, что перед ним раненый и потерявший коня немецкий кавалерист, нарочный остановился, спешился, подошел поближе и, ничего не подозревая, склонился над лежащим, но тут ему в живот вонзился длинный изогнутый клинок. Солдат рухнул, раз-другой дернулся в предсмертных судорогах и затих.
С молчаливым ликованием, как умеют радоваться старые крестьяне, нормандец вскочил и для вящего удовлетворения перерезал мертвецу глотку. Затем оттащил труп к межевому рву и столкнул вниз.
Лошадь спокойно ждала хозяина. Папаша Милон сел в седло и галопом поскакал по равнине.
Через час он наткнулся на двух уланов, бок о бок возвращавшихся в часть. Он пустил коня прямо на них и опять закричал: Hilfe! Hilfe! Разглядев немецкую форму, пруссаки без всяких опасений подпустили его к себе. И он, старик, пролетев между ними, как пушечное ядро, разом уложил обоих: одного саблей, другого из револьвера.
Затем зарезал их лошадей, — немецких лошадей! — не спеша вернулся к обжигальной печи и укрыл своего коня в глубине темного подземелья. Снял там мундир, влез в свои лохмотья, добрался до постели и проспал до утра.
Четверо суток старик отсиживался дома — ждал, чтобы кончилось дознание; на пятую ночь вновь совершил вылазку и тем же манером убил еще двух солдат. С тех пор ему уже не было удержу. Улан-призрак, охотник на людей, он каждую ночь рыскал наугад по округе, галопом пересекая безлюдные, озаренные луной поля и убивая встречных пруссаков. Сделав свое дело и оставив позади, на дорогах, вражеские трупы, старый всадник возвращался к печи, где прятал лошадь и мундир.
В полдень папаша Милон как ни в чем не бывало нес овса и воды своему коню, которого держал в подземелье и кормил вволю, — он требовал от него нешуточной работы.
Только в последнюю ночь, когда он напал на пруссаков, один из них не растерялся и рассек ему лицо саблей.
Старик все-таки прикончил обоих, добрался до печи, спрятал лошадь и переоделся в свое рубище, но по пути домой так ослаб, что, не дойдя до фермы, заполз в конюшню.
Там его, окровавленного, и нашли на соломе...
* * *Окончив рассказ, папаша Милон вскинул голову и с гордостью посмотрел на прусских офицеров. Полковник, пощипывая
ус, спросил;
— Вам нечего добавить?
— Не. Счет у меня точный. Ваших я убил шестнадцать — ни больше, ни меньше.
— Вам известно, что вы умрете?
— Я что, пощады у вас просил?
— Вы были солдатом?
— Был. Даже воевал. Отца моего тоже вы убили — он в солдатах еще при первом императоре служил. А теперь Франсуа, моего меньшого, — месяц назад, под Эврё. Я вам задолжал, вот и расчелся. Теперь мы квиты.
Офицеры переглядывались.
— Восемь за отца, восемь за парня. Мы квиты, — продолжал старик. — Я к вам не лез. Я знать-то вас не знаю.