Пара гнедых стр. 12
сколько собралось народу возле их дома! Старший, Иов, был диковат, от людей прятался.
Кто-то радостно возвестил:
— Партия сюды идет!
— Сейчас объяснит Мирошке на пальцах.
— Эй, Мирон, гость к тебе — встречай!
Мой отец подошел вплотную к дому, задрал голову и, когда Мирон появился с очередным листом на краю крыши, приказал:
— Слазь, Мирон!
Мирон с грохотом сбросил лист, деловито высморкался, вытер черные пальцы о портки, ответил с достоинством:
— Некогда мне, Федор Васильевич, слазить. Говори уж так.
— Разговор-то крупный, Мирон, и не для всех.
— Чего таиться, чай, не за воровство журить меня собрался. Купленное забираю.
— Детей, дурак, без отца оставишь.
— Жалеешь!
— Жалею.
— Тогда и заступишься.
— Не смогу заступиться. Ни я, ни кто другой.
— Слабак, значится. Ну и не путайся. Я, может, денек первым человеком в селе пожить желаю.
— Сам же недавно кулаков клял, теперь в клятые лезешь.
— Нынче другое звание мне вышло — не нищеброд.
— Дом отымем, коней отымем и накажем по закону!
Мирон распрямился на крыше во весь рост, снова презрительно высморкался. Снизу под оттопыренной рубахой был виден его голый тощий живот.
— Отымете?.. Эт пожалте. Только помни, Федор, я убью тебя, когда ты руку к моим коням протянешь. Я не Тонька Коробов, я без хитростев… Ничегошеньки не боюсь. — Мирон повернулся спиной, стал на четвереньки и полез наверх.
В это время из сеней выполз Ваня Акуля, должно быть, проснулся от наступившей после грохота тишины. Без знакомой шапки на голове, с протертым острым темечком, опухший, трупно-зеленый, с затравленно бегающими глазками, он двинулся по двору, мучительно морщась, бережно неся на весу свои дрожащие руки.
— Ми-иро-он! — плачущим, детски слабеньким голоском позвал он. — Миро-он!
— Чего тебе? — недовольно отозвался Мирон с высоты.
— Дай еще на полдиковинки, Мирон.
— Допрежь надо было торговаться.
— Ми-ир-он! Жылезо заберу… Полдиковинки, Мироша-а.
Мирон ожесточенно загремел молотком.
Ваня Акуля при каждом ударе вздрагивал опухшими губами и щеками, мучительно морщился, глядел на всех просительно увлажненными глазками. А все смеялись, советовали:
— Лезь на крышу, там ближе к богу.
— За ногу стяни.
— Смерть моя, братцы-ы! — стонал Ваня.
Вместе со всеми визгливо смеялись над отцом Анька, Манька, Ганька, Панька, а со стороны серьезно и невозмутимо поплевывала тыквенной шелухой жена, наблюдала.
— Федор Васильевич! — Ваня двинулся к моему отцу. — Будь защитником! Ограбил меня Мирошка!.. Я ж ему за дешевку!.. Реквизуй, Федор Васильевич! — Он шел на пригибающихся ногах, тянул к отцу длинные трясущиеся руки. А наверху, — под синим небом, гремел железом Мирон. — Фе-е-дор Василь-ич!
Отец резко повернулся и пошел прочь — тугая широкая спина ссутулена, голова пригнута, почему-то мне опять до боли, до крика стало жаль отца.
Ваня Акуля проводил его долгим тоскующим взглядом, потоптался, снова обернулся к людям и вдруг с неожиданной силой и страстью заломил над головой руки:
— Братцы-ы! Смилуйтесь!.. Братцы-ы! Полдиковинки всего… Заставьте изверга миром, войдите в положение!.. Тош-не-хонь-ко! Бра-а-ат-цы!
Все глядели на него и покатывались, стонали от смеха. Анька, Манька, Ганька, Панька плясали, путаясь в длинных рубахах. Даже невозмутимая жена Вани Акули, не переставая выплевывать тыквенную шелуху, раскисала в улыбочке. Смеялся и я.
— Бра-ат-цы-ы! Тошне-хонь-ко!
В небе победно гремел железом Мирон.
Отец часто стал повторять одну фразу. Сидел на крыльце вечером, слушал дергача, курил, вдруг встряхивался: