Библиотека

Пассажир без билета стр. 2

Размер шрифта
-
+
Тема

побледнел. Он никак не ожидал этой проверки.

— Нет! Нет! Другая!

Осинский вывернул и другую. Цела! И третья цела! Все пробки были целыми.

В будку ворвался взбешенный директор цирка «Аэрос» Лангельфельд и схватил электрика за ворот с такой силой, что затрещала рубаха.

— Ты ест мерзавец! Ты ест сволочь! — закричал он и отшвырнул парня в угол, на корзину с лампочками. — Не волнуйтесь, герр Осинский! Мы будем знать, кто таскаль лестниц, зачем таскаль, когда таскаль! Я ест не только директор, не только трессер слони, я ест детектив!

За кулисами, у гардеробных, Осинского ожидали взволнованные солдаты:

— Что случилось? В чем дело?

— Ничего особенного, ребята. Небольшая авария, перегорели пробки.

Солдаты не расходились, восторженно разглядывая Осинского.

— Автограф у вас можно попросить?

— Конечно, можно. С удовольствием.

К артисту протянулись руки с записными книжками, карандашами, самопишущими ручками. Кто-то подал носовой платок.

— Распишитесь, пожалуйста… Вы, наверное, с детства мечтали стать артистом цирка?

— Нет… Все вышло случайно. Мне было тринадцать лет. Я потерял родителей, воспитывался в детдоме, в Уральске. Однажды в городок приехала бродячая труппа… Это было в тысяча девятьсот тридцать седьмом году…

Часть первая

Детоприемник-распределитель

Глава перваяПосле занятий 

1713802089_66268b693f2f5.webp

В полутемном углу воспитательской сопел и хныкал наказанный Радик. На нем была когда-то перешитая матерью полная красноармейская форма… В другом

углу стоял громадный алюминиевый чудо-ящик: стоит включить рубильник, как заработает мотор, быстро завертится тяжелый, весь в дырочках диск. Потом нагреется и с треском загорится яркая, как солнце, лампа внутри. Заиграет музыка, зазвучит речь… Под лупой на крошечном, со спичечный коробок, экране появятся расплывчатые, прыгающие изображения. Присмотришься как следует — различишь человека, овцу, завод, улицу. Здорово!

Работа воспитателя Бориса Борисовича — первый в Оренбурге самодельный телевизор, гордость детприемника-распределителя, был опутан разноцветными проводами и антеннами, как леший волосами.

— Ну, прости-и-те, Борис Борисыч. Ну, в последний раз… — безнадежно тянул мальчик.

Борис Борисович не отвечал, словно не слышал. Он что-то писал. Свет настольной лампы под стеклянным зеленым абажуром падал на гору окурков в розовой пепельнице-раковине.

— Ну, в последний… Ну, Борне Борнсыч…

— Ты скоро перестанешь? — крикнул из пионерской комнаты Левка. — Тебе не три года, а в три раза больше. Замолчи! Ты нам мешаешь!

Радик обиделся. Он сморщил нос, скривил губы и изо всех сил зажмурил глаза, пытаясь выдавить хоть одну слезинку, но это не удалось. Голосить без слез не имело смысла. Слюнявить глаза тоже. Даже на добрейшего старого холостяка Цибулю, сопровождающего ребят во время переездов в детские дома и носящего мудреное название эвакуатора, это уже не производило ровно никакого впечатления.

«Жалко, нет луку, — подумал Радик. — Натер бы глаза, показал бы им всем! А Левке особенно. Брат называется!»

Радик вздохнул.

Нет, не любят его, наверно, все-таки… Если бы любили, не поставили бы в угол так надолго. И Борис Борисович был бы повнимательнее. Он только Левке помогает делать поршневой моторчик для авиамодели, а для Радика даже не может включить телевизор. Говорит, испортился.

А Радик точно знает, что не испортился. Вчера, улучив момент, когда все ребята ушли в столовую, он включил рубильник, и внутри ящика, как всегда, с треском загорелась огромная лампа. Быстро завертелся диск с дырочками. Из громкоговорителя послышалось:

— Внимание! Говорит Оренбург! Сегодня, девятнадцатого октября тысяча девятьсот

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.