Пассажиры колбасного поезда. Этюды к картине быта российского города: 1917-1991 стр. 82
за ничтожную цену билета получить дефицитные в 1950–1980‐х годах вещи: машины «Волга», «Запорожец», «Москвич», пианино, холодильники, стиральные машины. Но лотерейное счастье мало кому улыбалось. Это понимали многие советские люди, а главное, сами организаторы розыгрышей, внедрявшие в быт практики принудительного распространения билетов. Многим памятна реплика управдома в исполнении Нонны Мордюковой из фильма Гайдая «Бриллиантовая рука» (1969): «Распространите (билеты. – Н. Л.) среди жильцов нашего жэка. А если не будут брать, отключим газ». Не менее выразительным был и ее диалог с продавцом билетов: «Кто возьмет билетов пачку, тот получит…» – «Водокачку!», свидетельствовавший о шансах на успех в лотереях. Превратив вещевые розыгрыши в бытовую норму жизни в СССР, власти все же периодически делали попытки «сохранить лицо» и приостановить разраставшуюся систему государственно разрешенного азарта
и выкачивания денег из населения. В начале 1960‐х годов они всячески старались затормозить появление «Спортлото», чистый доход от которого за два-три года по прогнозам должен был достигнуть 60 000 000 рублей в ценах 1961 года. ЦК КПСС в 1963 году в ответ на настойчивые просьбы Центрального совета спортивных обществ и организаций СССР заявил, что «предполагаемые денежные доходы <…> не смогут оправдать морального ущерба, который был бы нанесен воспитанию молодежи и других слоев населения нашей страны». «Спортлото» все же начало действовать в 1970 году. В 1974 году ЦК КПСС вернулся к рассмотрению вопроса о пользе и вреде спортивных лотерей. Выявлены были и недостатки и злоупотребления – хищения в размере 100 000 рублей, но «Спортлото» продолжало существовать, на что в скорости откликнулся советский кинематограф: ироничный Гайдай снял комедию «Спортлото-82».
Парадоксальной формой реализации соблазна и азарта в условиях советской действительности явились государственные выигрышные займы. Авторы «Толкового словаря языка Совдепии» почему-то относят самое слово «заем» к неологизмам советского времени, хотя получение государством денег от населения «в долг» на определенных условиях достаточно распространенная практика. «Советскость» займов в России 1917–1991 годов выражалась в их добровольно-принудительном характере. Но эта черта появилась не сразу. Государственные выигрышные займы впервые провели в новой России в 1922 году. К этому времени большевистское правительство вынуждено было отказаться от идеи уничтожения денег. Но для восстановления народного хозяйства оказались необходимы дополнительные средства. Источником их получения могли стать сбережения граждан. Вначале займы носили натуральную форму. Облигации продавались за деньги, а их владельцам государство гарантировало получение определенного количества сахара или ржи. Во времена нэпа все это совершалось на добровольной основе. Но в конце 1920‐х годов ситуация переменилась. Выпуск каждого очередного выигрышного займа становился способом выкачивания средств у населения. Покупка облигаций, или, как это обычно называли, «подписка на заем», была принудительной. Повсеместно на предприятиях люди брали на себя своеобразные обязательства приобретать ценные бумаги на сумму, составляющую их месячный или даже двухмесячный заработок. Сразу такие деньги заплатить было непросто, и поэтому администрация высчитывала их из зарплаты в течение года. Затраты на займы, таким образом, превратились с конца 1920‐х годов в постоянную статью расходов советских людей. Неудивительно, что и фольклор, и художественная литература на рубеже 1920–1930‐х годов отразили эту бытовую практику. Подцензурный литературный нарратив в большей степени сосредоточился на проблеме розыгрышей и выигрышей. В романе Ильфа и Петрова репортер Персицкий уверенно предлагает своим сослуживцам маленькую аферу – образование некоего клуба для приобретения автомобилей за счет реализации облигаций займа 1927 года. Эту смелую идею он мог предложить, потому что знал, что у всех коллег есть приобретенные в принудительном порядке ценные бумаги, а также понимал психологию их владельцев: «Каждый держатель облигации в глубине души не верит в возможность выигрыша. Зато он очень ревниво относится к облигациям своих соседей и знакомых. Он пуще огня боится того, что выиграют они, а он, всегдашний неудачник, снова останется на бобах. Поэтому надежды на выигрыш соседа по редакции неотвратимо толкали держателей облигаций в лоно нового клуба».