Патриоты стр. 57
было уйти, потому что Мать своим грузным телом закрывала две пади. Тот, кто терял гребень, уступал точку опоры.
Четыре стрелка били с сопки. Били расчетливо, по-хозяйски. Не спешили, придерживали дыхание, спуская курок.
Ветер дохнул в лицо Коржу огнем. Пулеметчик утопил голову в плечи. Языки проскользнули под "максим", и краску на кожухе повело пузырями.
Пулеметчик крикнул Велика, но вместо повара отозвался кто-то картавый, чужой.
- Эй, русский! - крикнул картавый. - Оставь напрасно стрелять...
Корж хотел крикнуть, но побоялся, что голос сорвется.
- Вр-р-решь! - ответил "максим" картавому.
- Эй, брат! Оставь стрелять!
- Вр-р-решь! - отозвался "максим".
Раздался взрыв ругательств. Озлобленные неудачей, прижатые пулеметом к земле, солдаты обливали руганью обожженного, полумертвого красноармейца.
Они кричали:
- Эй, жареная падаль!
Они кричали:
- Ты подавишься кишками!
Они кричали:
- Собака! Тебе не уйти!
Пулеметчик не слышал. Ему казалось, что горит не трава - кровь, что живы в нем только глаза и пальцы. Глаза искали картавого, пальцы давили на спуск.
Наконец, пулемет поперхнулся. Солдаты взбежали на гребень.
- Стой! Оставь стрелять! - закричал Амакасу.
- Вр-р-решь! - ответили "максим" и Корж.
Это было последним дыханием их обоих.
13
- Они попали в мешок, - сказал Дубах, придерживая коня. - Мы приняли лобовой удар, а тем временем эскадрон маневренной группы... Видите вот этот распадочек?
Всадники обернулись. Всюду горбатились сопки, одинаково пологие, мохнатые, испещренные яркими точками гвоздик. Всюду синели ложбины, поросшие дубняком и орешником.
Был полдень - сонный и сытый. Птицы умолкли. Только пчелы, измазанные в желтой пыли, ворча, пролетали над всадниками.
- Не различаю, - признался Никита Михайлович.
- Не важно... Падь безымянная. А сыну вашему придется запомнить: эскадрон на галопе вышел отсюда и смял левый фланг японцев... Одной амуниции две тачанки собрали.
- Говорят, им по уставу отступать не положено.
Дубах улыбнулся - зубы молодо сверкнули под пшеничными усами. Даже от черной повязки, прикрывающей глаз, разбежались колючие лучики.
- Ну, знаете, они не формалисты, - сказал он лукаво. - Господин лейтенант, как его, Амакаса... тот, я думаю, сто очков братьям Знаменским даст.
- Ушел?
- Нет, раздумал. Вернее, его Нугис уговорил. Не видали? Очень убедительный человек. Любопытно вот что, - заметил Дубах, вводя коня в ручей. - Когда стали перевязывать раненых, оказалось, что почти вся самурайская гвардия под хмельком. С маньчжурами еще удивительнее: зрачки расширены, сонливость, потеря чувствительности. Врачи утверждают действие опия.
- Под Ляоянем нам водку давали, - вспомнил Никита Михайлович. Полстакана за здоровье Куропаткина.
Он собирался уже начать рассказ о памятной маньчжурской кампании, но Павел поспешно перебил отца:
- А как же японцы?
- Возвратили... Двадцать три гроба, шестнадцать живых. Нам чужого не нужно.
- С церемонией?
- Не без этого... Их майор даже речь закатил. Говорил по-японски, а кончил по-русски: "Я весима радовался геройски подвиг росскэ солдат". Пересчитал трупы, подумал и еще раз: "Очиэн спассибо!" Капитан Дятлов по-японски: "Не за что, говорит, а качества наши всегда при себе".
Они подъехали к заставе. Здесь было тихо. Двое красноармейцев обкладывали дерном клумбу, насыпанную в виде звезды. Возле них в мокрых тряпках лежала рассада. На ступеньках казармы сидел белоголовый, очень добродушный боец. Он