Печальные песни сирен стр. 14
и их беспрерывной болтовни. Девочки втискивались в старое рассыхающееся бамбуковое кресло, поскрипывающее при каждом движении, клали ноги на потрескавшуюся кожу старого седла. Рядом стоял сундук. Сундук… Они приподнимали его крышку, словно надгробную плиту. Сверху ряды книг прикрывал кусок серой резины, сморщившейся от старости. Он походил на шкуру загадочного животного, и прикосновение к нему внушало опасения.
— Кусок оболочки дирижабля, — уточнил отец с веселой улыбкой, — фрагмент «Гинденбурга», если быть точным.
Он объяснил девочкам, что этот дирижабль трагически завершил свои дни в начале какой-то мировой войны: пассажиры его сгорели в результате таинственного саботажа. После этого Лиз дотрагивалась до злосчастной реликвии с чувством глубочайшего уважения. Под ней скрывались книги… Полное собрание, опубликованное ее дедушкой, ярмарочным издателем, за тридцать лет, то есть более тысячи книжонок в пожелтевших рассыпающихся обложках, с аляповатыми, слишком яркими, иллюстрациями.
— Чтиво разносчика, — часто презрительно отзывался о них папа. — Такой макулатурой сейчас завалены киоски!
Но девочки, не слушая его, вынимали по одной тоненькие брошюрки, с завистью рассматривали обложки.
«…Вот по темной лестнице спускается молодая женщина, вид у нее испуганный, в руке — свеча с хилым огоньком. Под ее ногами прогибается ступенька, из отверстия появляется истощенная рука и хватает ее за лодыжку. В верхней части — название: „Возвращение Доктора Скелета!“».
«Пол спальни, открывающийся, как обычная крышка, и сбрасывающий спящих в яму, утыканную кольями. И заглавие: „ Гости Доктора Скелета!“».
Лиз разглядывала эти бесхитростные картинки с каким-то дьявольским ликованием, насыщаясь скучными похождениями этого Фантомаса бедняков, этого ученого с лицом, мумифицированным индейцами из Патагонии. Кожа так плотно обтягивала кости черепа, что сходство с головой мертвеца было поразительным!
С книгами Лиз забывала о родителях с их непонятными дискуссиями, об их диспутах, касающихся эстетических теорий, в которых дочери не понимали ни слова. Для них не существовало ничего, кроме этих крошащихся под пальцами страничек с крупным шрифтом, так похожим на буквы из школьных учебников.
«А здесь дьявольский доктор изобрел пилюли, позволяющие ему по желанию менять пол, что давало ему возможность безнаказанно возвращаться на место преступления и ускользать от преследователей, превратившись в старушку…»
Был там и проклятый город Хюрлеморт, где в каждом саду находилось кладбище, а каждая машина служила катафалком.
Туннель-фантом поглощал поезда в полнолуние, а также…
Тихим голосом Лиз читала все это Наша, скорчившейся на старом канапе. Читала с выражением, пока не заболит голова, не одолеет сонливость. Читала, пока чердак не наполнялся темнотой и нельзя было даже различить своих рук. Тогда она закрывала сундук, брала на руки заснувшую сестренку и спускалась к «артистам».
Двумя этажами ниже они находили родителей и их друзей, смеющихся и бранящихся вперемежку, декламирующих стихи или возбуждающих себя странными литературными играми. Они много пили, пели, танцевали, строили тысячи неосуществимых грандиозных проектов. По утрам они собирались писать совместно полифонический роман, по вечерам — оперу, спектакль или еще один балет. Они были так талантливы, что ничего не боялись.
Лиз укладывала Наша и ложилась рядом, а через закрытые двери до поздней ночи доносились оглушительные крики гостей. Часто на заре обнаженные пары гонялись друг за другом среди деревьев парка.
— Что они делают? — спрашивала Наша. — Играют в прятки?
— Не знаю, — уклонялась от ответа Лиз.
— Какие смешные! — прыскала Наша. — Вырасту, буду