Перистая Женщина, или Колдунная Владычица джунглей стр. 32
нескольку раз от каждого из напитков, а после этого подошел ко мне и принялся обдавливать меня ладонями с разных сторон, как если бы он был доктор. Наконец он отомкнул цепь и накинул мне на шею ременную петлю так, что стоило ему за нее потянуть, и я в ту же секунду начинал задыхаться. После этого он взял ременный хлыст, и он заставил меня пригнуться и без всякой жалости вспрыгнул мне на спину. Ремень от петли он держал в левой руке, а ременный хлыст в правой, и он стал гонять меня по пещере, будто я лошадь. Так начались мои пещерные бедствия.
Вскоре я устал возить его на спине и остановился, чтобы немного отдохнуть. Но он огрел меня хлыстом и так затянул на горле шейную петлю, что я чуть не задохнулся. А поэтому невольно повез его дальше. И он к тому же еще ногтил мое тело своими длинными острыми ногтями. А иногда принимался подскакивать у меня на спине, громко крича и радостно хохоча. Притом спина моя промокла от его слюны, которая сочилась тягучей капельной струйкой у него изо рта – тягучей и капельной, но обильной и беспрестанной.
Когда мои страдания стали слишком тяжкими, чтоб их терпеть, я взмолился о помощи, но помочь мне было некому. Я звал своих псов – без всякого толку, потому что дикие люди связали их перед началом совещания веревкой. Тогда я попросил сжалиться надо мной этого беспощадного вождя, но чем громче я просил, тем безжалостней он меня бил. Наконец, не зная, что же мне еще сделать для своего спасения, я умышленно и внезапно упал с надеждой избавиться таким образом от лошадиной участи. И тут мой злостный наездник так сдавил мне выступающий словно бы специально для мучительских пальцев горловой хрящ, что я в тот же миг вскочил и начал возить его на себе по-прежнему.
Через некоторое время мне пришло в голову скрыть от него свои страдания, и я, наоборот, запел песню, чтобы он, как дикий человек, обрадовался и, быть может, отпустил бы меня на радостях восвояси. А он, к моему разочарованию, мигом стал мне подпевать. Если я пел тенором, он подпевал мне басом. Если я запевал басом, он распевал в лад со мной дискантом. И очень радовался, но отпускать меня даже и не думал. Так что я не добился никакого облегчения, а взвалил на себя добавочное, или песенное, бремя. Да еще и довел вождя в его великой радости до бесноватого помешательства. Он так радовался, что напрочь лишился всех своих здравых чувств и подпрыгивал у меня на спине так высоко, что все время тыкался головой в пещерный потолок. А из-за этого как бы потерял голову и гонял меня по самым ухабистым закоулкам пещеры, куда раньше, когда был в своем уме, не заезжал.
Около двенадцати часов ночи он подогнал меня к своей спальной комнате, слез на землю, обмотал мне, по-обычному, шею тяжелой цепью и ушел в комнату. А потом вскоре появился опять – с недозрелыми бананами – и швырнул их мне прямо в лицо. Но не успел он их швырнуть, как я их проглотил, даже не разжевав, потому что проголодался к тому