Пять скачков до горизонта стр. 16
сказал, что мешок – наш собственный, не казенный.
– Я его прихватил из дома на всякий случай. Смотри, легко отличить…
Мешковина была отмечена черной заплатой в виде буквы «г» – на месте вырванного углом лоскута.
Мы набили мешок сеном старательно и туго. Он разбух, но тяжелым не стал. Я легко взвалил его на голову и унес к другим мешкам. Там отчим сказал:
– Ты пока не возись с картошкой, погуляй до обеда. А то наломаешь спину с непривычки-то, она у тебя еще не закаленная… – Казался он в тот день каким-то непривычно заботливым…
Моя трудовая сознательность была не столь высокой, чтобы я снова рвался на «картофельные позиции». Рассудив, что пришел сюда не работать, а просто заодно с отчимом, как бы на прогулку, я прихватил монокуляр и отправился обозревать окрестности.
Обозревать особенно было нечего, даже с помощью оптики. Равнина, кустики, крыши какой-то деревни вдали. Я отошел подальше, оказался в чуть заметной ложбинке и, поскольку спина побаливала, лег в траву. На живот. Уперся подбородком в ладони. И тогда… Тогда я сделал открытие!
Оказалось, что вокруг нет ничего, кроме ближней земли и неба. Меня окружала травянистая поверхность с мелкими желтыми цветами (я не знал, как называются). Края поверхности – с торчащими цветочными головками – неподалеку
от меня соединялись прямо с небом, где громоздились желтые аэростаты облаков. Ну, а… раз место соединения земли и неба называется горизонтом, значит, меня окружал именно горизонт. Такой, до которого я мог буквально дотянуться рукой или, по крайней мере, добросить клубком скомканной травы!
Вот это да!
Ведь пространство, окруженное со всех сторон горизонтом – это целый мир! Можно сказать, целая вселенная! Пускай крохотная, но отдельная , моя! И пусть на короткий срок, но она принадлежала именно мне!
Едва ли я думал тогда именно этими словами. Но ощущение было именно таким. Я чувствовал себя, как путешественник, открывший необитаемый материк. Или даже планету!
Не знаю, долго ли я лежал там, будучи в властелином целого мира. Над миром плыли невесомые, похожие на белых пауков семена – примета теплого августа. Время остекленело… Потом отчим издалека, из-за горизонта, окликнул, позвал меня обедать.
Все опять стало обыкновенным, но понимание, что я снова могу уйти в собственный мир, окруженный, хотя и маленьким, поросшим травяной щеткой, но настоящим горизонтом, теперь делало меня уже другим, не прежним . Я даже поглядывал на взрослых с тайной снисходительностью – они не знали мою тайну.
Черпая из ведра кружками и поливая друг другу на руки теплую воду, мы помыли (не очень старательно) руки. Я вытащил из мешка миску и ложку. Подвязанная серым фартуком тетка налила мне в миску жидкую картофельную кашу с тушенкой (вернее, с ее запахом). Хлеб я достал свой – те два ломтика, что положила в мешок мама. (При мысли о маме, оставшейся за горизонтом, сделалось немного грустно). Я сел, привалившись к фанерному ящику с палками, поставил вмиг прогревшуюся миску на колени…
Мужчины вытащили наконец бутылку с сургучной головкой и походные металлические стопки.
– Только по одной, – сурово предупредила Роза Яковлевна Грузновато. Ее заверили, что «даже не по одной, а по половиночке»…
Я сглотал картофельную кашу-похлебку, но от добавки отказался. Это «походное