Пятнадцатый камень сада Рёандзи стр. 129
иной судьбы у женщины быть не может. Но заметьте, — общественница сделала особое ударение на том, что стала говорить дальше, — рабский труд никогда не отличался ни производительностью, ни качеством. Оттого японские жены — самые, наверное, плохие хозяйки в мире.
Первое время наш токийский корпункт располагался в двухэтажном особнячке в районе, который обошли разрушения и пожары, вызванные американскими воздушными бомбардировками японской столицы в годы войны. Здесь сохранились не только дома довоенной постройки — деревянные, с раздвижными стенами и с черепичной крышей. Остались в неприкосновенности и отчетливо выраженные общинные отношения между соседями. Все знали друг о друге все и друг с другом были накоротке.
Из своего окна я видел два дома — они располагались метрах в десяти от корпункта. Скученность — характерная черта старых японских поселений. Утром из обоих домов почти одновременно выходили сначала мужья, отправлявшиеся на работу, вслед за ними выбегали дети со школьными ранцами. Хозяйки в одинаково повязанных передниках появлялись в дверях своих домов, едва ли не дуэтом восклицали в спину детям: "иттэ ирассяй!" — "счастливого пути!" и громкими голосами принимались судачить.
Это был японский, то есть исключительно вежливый по речевым оборотам, вариант старой миниатюры Аркадия Райкина: "А он?", "А она?", "Иди ты!". Следовало стыдливое или ехидное хихиканье. И опять "А он?", "А она?", "Иди ты!". И так до бесконечности. Я мог услышать самые разные, вплоть до интимных, подробности семейных отношений других наших соседей, учителей, у которых учились дети хозяек, приятельниц, с кем хозяйки общались. Закрывать окно было бесполезно: зычные голоса женщин легко проникали сквозь тонкие стены. И если бы не ежедневная так называемая "семейная драма", которую в одно и то же время передавало с продолжением телевидение и которую хозяйки не пропускали, трудно сказать, когда они прекратили бы разговор.
Японские жилища не только звукопроницаемы, но и "взглядопронизываемы". Хозяйки распахивали раздвижные стены своих домов — примерно так, как открывают железнодорожные товарные вагоны, — и перед моими глазами проходил весь их трудовой день.
После телевизионного спектакля хозяйки выносили наружу матрацы, подушки, одеяла и развешивали для проветривания. Брали в руки метлы и подметали пол. Много времени это не занимало, поскольку и без того тесные комнатки были плотно, как в мебельном магазине, заставлены шкафами, полками, этажерками, столами, столиками и еще чем-то, что трудно и назвать. Метлы в щели между шкафами, под низкие столы и столики не пролезали, до укромных уголков в комнатах не добирались, и женщины без сожаления, как я видел, мирились с этим.
По телевидению начиналась полуденная передача для домохозяек, и мои соседки замирали у телевизоров.
Потом они выходили на крыльцо и обсуждали передачу: "А он?", "А она?", "Иди ты!" — теперь это относилось к персонажам передачи. Хозяйки вдруг спохватывались, что пора идти в магазин, снимали передники и усаживались перед зеркалом. Уверен, "звезды" театра или кино гримируются быстрее, чем японки наводят глянец на свои лица, отправляясь за покупками.
Моими соседями были зажиточные семьи. Женщины могли позволить себе не трудиться ради заработка, а домашняя работа энтузиазма у них, как я убедился, не вызывала. И когда я прочел в статистическом справочнике, что японские домохозяйки смотрят телевизор в среднем 6 часов в день, на еду и косметику тратят 4 часа,