Плавучий город стр. 81
в этой женщине почти ничего не осталось от мужчины, образ которого она так искусно создала.
— А что случилось с Трэнгом?
Бэй улыбнулась пухлыми чувственными губками, уклоняясь от столкновения с приближающейся лодкой.
— Давайте скажем так: он был убит там, на улице.
— Не выйдет! Убили человека, который работал на меня, а ты просто бросила его...
Бэй повернулась к Линкеру и впилась в него своими черными глазами.
— На его месте вполне могли оказаться вы, не забывайте об этом! То, что вы собираетесь сделать, незаконно и очень опасно, Чы Гото. На чьей совести смерть этого человека — на моей или на вашей?
Николас открыл было рот, чтобы ответить, но не смог. На него произвели впечатление не только слова женщины, но и та сила, которую она в них вложила.
Он пожал плечами:
— Таинственное превращение, убийство, бегство от неизвестного врага... Что здесь происходит?
— Это ваше приключение. Вы сами на это напрашивались.
Николас ничего не сказал, обдумывая все, что случилось с того момента, когда эта переодетая женщина появилась на пороге его гостиничного номера. И как это он сразу не разоблачил ее? Его гордость была уязвлена и, что еще хуже, Бэй, по-видимому, это понимала. Что вообще она знала о нем? А он-то предполагал, что здесь, в Сайгоне, его никто не узнает.
— Вы должны доверять мне, — твердо произнесла женщина. Она направила лодку к узкой полоске пустынного берега. Николас прикинул, что они прошли немногим более трех миль к юго-западу от того места, где сели в лодку, потом спросил:
— К технику-программисту, знающему алгоритмический язык?
Бэй кивнула.
— Это русский еврей по фамилии Абраманов.
Токио — СайгонАкира Тёса, оябун клана Кокорогуруси, в полном оцепенении внимал звонким ударам храмового колокола. Колокол этот, изготовленный из сплава бронзы и меди, достигал размеров в три человеческих роста. Он был отлит более двухсот пятидесяти лет назад в литейной мастерской храма; там же изготавливались некоторые из самых лучших в Японии образцов оружия самураев.
На рассвете, в сумерки и в полночь три синтоистских монаха толкали толстый, выкованный из бронзы стержень, горизонтально подвешенный сбоку от колокола. Его полукруглая головка была обернута куском специальной ткани, выкрашенной в темно-синий цвет. Ткань меняли ежегодно, в последний день зимы, и церемония эта занимала почти целый день.
Тёса являлся искренним приверженцем синтоизма и с тех самых пор, как достиг зрелого возраста, ежегодно присутствовал на этой церемонии. Не единожды, склонив бритую голову, становился он на колени среди священнослужителей, возносивших молитвы богам, обитавшим в камфорных деревьях, из которых бььл построен и сам храм; слепяще-белому снегу на скатах крыши храма и тусклой луне, освещавшей всех собравшихся. Все это было еще до того, как Тёса стал оябуном, и каждая ступенька его восхождения по иерархической лестнице Кокорогуруси была отмечена кровью.
Но и сейчас звон огромного храмового колокола трогал Тёсу до глубины души. Как настоящее искусство, этот колокольный звон затрагивал его чувства гораздо глубже, чем отношения с людьми, которые, по мнению Тёсы, были несущественными и эфемерными. Тёса был искренне убежден в том, что в конечном счете только лишь космические символы уцелевают в мозгу, в сердце, в душе — во всех точках вечного странствования.
Звук колокола усиливался, обволакивая все его существо, и