По следам М.Р. стр. 3
Так что наши таких сапог не носили, нет…
Остатки грубых башмаков из толстой, плохо обработанной кожи с большими медными застежками бросались в глаза среди истлевшей одежды.
Археологи нагнулись над погибшим. Кто он? Какая судьба забросила его в пещеру? И почему он погиб?
Отойдя в сторону, Алексей Иванович заметил: из-под большого, плоского камня торчит уголок какой-то вещи.
«Странно. Будто нарочно припрятано, — подумал он. — Чтобы от зверя защитить. И от непогоды…»
Отвалив тяжелый, словно вросший в землю камень, он поднял свою новую находку. Несколько человек тотчас осветили ее фонарями. Это был небольшой деревянный футляр: две тщательно пригнанные друг к другу дощечки, соединенные тонким ремешком. Два других ремешка, продернутые через отверстия в дощечках, были связаны в тугой узел. С годами ремешки так затвердели, что развязать узел не удалось, — Алексей Иванович осторожно разрезал его. Дощечки, словно створки большой раковины, раскрылись, и археологи увидели зажатые между ними пожелтевшие бумажные листки, покрытые карандашными записями.
Башмаков вернулся к костру. Орон подбросил в огонь несколько веток, пошевелил их, и взвившееся пламя ярко осветило Алексея Ивановича.
Первым делом он пересчитал ветхие листки: двадцать шесть. Не скреплены между собой и не пронумерованы. Оставалось надеяться, что владелец в свое время не перекладывал их и сохранял в своей самодельной записной книжке неизменный порядок страниц.
Алексей Иванович стал читать про себя, страницу за страницей. Но, подняв голову и заметив нетерпеливые взгляды товарищей, спохватился и, вернувшись к первой записи, начал читать вслух.
Сначала шли стихи:
«Я вынести могу разлуку,Грусть по родному очагу,Надзора вражеского мукуЯ тоже вынести могу.Но прозябать с живой душоюСреди острогов и могил,Имея ум, расти травою,Нет, — это свыше моих сил».Голос Алексея Ивановича, гулко отдававшийся под низкими сводами пещеры, дрогнул.
— Здорово! — воскликнул Борис. — А чьи это стихи?
Никто не ответил.
На следующем листке запись начиналась с полуслова и состояла из обрывистых фраз:
«…ысота стены — полторы сажени. До Байкала верст 400–500. Обходить с юга, горной стороной.
Если что — податься к бурятам… Не выдадут…»
Тут уж не выдержал Орон:
— Так что правильно писал товарищ. Буряты никого не выдавали. Из тюрьмы бежал, с завода бежал, от казаков бежал, — не выдавали. Хорошо он понимал…
Немногословие молчаливого Орона успело войти в поговорку у археологов, и поэтому никто не решился прервать эту, столь длинную для него, речь. Даже Алексей Иванович ничего не сказал и взялся за следующий листок.
«Седьмое февраля… хорошо… с Ильей остались после работы в мастерской… не хватились…
Ночью мела вьюга, часовые из будок не… Илья сорвался со стены в снег, но потом… в тайгу.
Сухарей… на неделю. Подобрали двух замерзших птиц… Влез на кедр, сбивал шишки…»
«9 февр. Илья — плох… Идти долго не может, жалуется на голод».
«10 февр. Вчера поругались… увидали с перевала казачью заимку… Илья пошел… хлеба. Я уговаривал не… но он не послу… Если до завтра не вернется, больше ждать не… от…острога верст сто… юго-запад».
«12 февр. Иду один. Илья так и не… Не смог… голода. Еще день и был бы сыт… много еды. Вчера наткнулся… сохатого с перебитым хребтом…
…ил его дубинкой и поел на славу. Взял… мешок мяса»,
«14 февр… прошел юго-запад верст шестьдесят. Ночевал у горячих ключей…