По стопам Господа стр. 189
страну, я знал, что христиане заняли Святую Землю.
Когда я уже собрался спать, священник зашел ко мне и сообщил, что комендант и его адъютант пришли, чтобы пригласить меня в город.
Человек пять-шесть в хаки и несколько местных шейхов молча сидели в небольшой комнате, украшенной картинами с изображением Распятия. Они встали мне навстречу и поклонились; потом последовал церемонный обмен сигаретами. Священник вошел с подносом кофе. Только комендант говорил по-английски. Его люди и шейхи сидели молча, наблюдая за нами, а мы разговаривали, сидя на маленьком диванчике.
Разговор был сдержанным и формальным, как менуэт. Мы обменивались комплиментами, беседовали о лошадях и охоте, то есть о сугубо «мужских» вещах. Маленький священник в поношенной сутане и пыльной шапочке скользил между нами, без слов подавая гостям чашечки кофе.
Все это походило на сцену из жизни древнего мира. Так встречались странники — вежливо и неспешно раскрывая в общении свои мотивы и цели — в романтические дни прошлого. Я встал и принес извинения, мол, уже поздно и мне пора спать. Солдаты и шейхи встали и поклонились, и мы наконец попрощались.
Музыкой ночи был собачий вой. Я никогда не слышал такого завывания, а над Моавскими горами сияла полная луна.
Долгие часы я лежал без сна в своей маленькой белой келье, наблюдая за тем, как лунный свет падает сквозь решетку окна. Псы Керака, а также собаки окрестных горных деревень на мили вокруг приветствовали луну. Во время редких перерывов я начинал забываться сном, пользуясь тем, что вой прекратился, но тут становилось слышным тявканье шакалов; весь собачий хор дружно откликался на него, и все начиналось снова.
Должно быть, я все же заснул, потому что разбудили меня крики петуха и восход солнца. Я слышал голоса за окном. Муэдзин призывал на первую молитву.
Затем зазвонил монастырский колокол. Я как раз успел в церковь, чтобы посетить мессу, которую служил маленький священник. Ему помогал арабский мальчик. Каждый раз, когда старик опускался на колени перед алтарем, я невольно смотрел на подошвы его ног и вспоминал о трех сотнях ударов палкой, которые он перенес с таким смирением и мужеством…
Утром мы попрощались.
— Храни вас Бог днем и ночью, — произнес он. — Я буду молиться за вас.
Он достал листок бумаги с оборванным краем, приложил его к стене и вписал мое имя.
— Возможно, когда-нибудь вы вернетесь, — сказал он с кроткой улыбкой, совершенно отвергавшей материальные затруднения и особенности современной жизни.
— Кто знает? — ответил я. — Мыслями я не раз буду возвращаться сюда. Как только вспомню, как вы служили здесь утром, это и будет возвращение.
— Мысль и молитва, — кивнул он. — Это одно и то же.
И я отравился в путь, вниз с горы.
Я часто вспоминаю, как ранним утром он совершал древний ритуал в маленькой церкви посреди Моавских скал. Если покровительство человека доброго и хорошего, простого и чистого сердцем может помочь, то многие из совершенных мною грехов, возможно, станут чуть более легким бременем на моих плечах.
7Едешь по пустыне на юг от Эль-Катрани много часов, никого не встречая на пути, кроме кочевников-бедуинов с ружьями за спиной, да верблюдов, способных выжить там, где умирает любое другое существо.
Затем вдали, за границей
выжженной жаром