Под управлением любви стр. 48
и сам живу, покуда ты живешь.
К потомкам
Вы размашетесь крылами – все как надо, что ни взмах,
разноцветные ворота к храмам раскрывая.
Мы ж исчезнем так банально со слезами на глазах.
Будет вам над чем смеяться, недоумевая.
И не то чтобы случайно: мол, ошиблись в тесноте,
а намеренно, надменно, как приговорили:
мол, не стоит оправданий, мол, другие вы, не те…
Мы не те? Да вы-то те ли? Те ли? Да и вы ли?
А на рубище елейном, а на праведных шелках —
кровь и ложь, все наше с вами – то плаха, то пашня…
Нам бы с песней в чисто поле – да оружие в руках!
Нам обняться бы навеки – да в обнимку страшно!
«Я люблю! Да, люблю! Без любви я совсем одинок…»
Я люблю! Да, люблю!
Без любви я совсем одинок.
Я отверженных вдоволь встречал,
я встречал победителей.
Но люблю не столицу,
а Пе́ски, Таганку, Щипок,
и люблю не народ,
а отдельных его представителей.
«Держава! Родина! Страна! Отечество и государство!..»
Держава! Родина! Страна! Отечество и государство!
Не это в душах мы лелеем и в гроб с собою унесем,
а нежный взгляд, а поцелуй – любови сладкое
коварство,
Кривоарбатский переулок и тихий треп о том, о сем.
«Уроки пальбы бесполезны…»
Уроки пальбы бесполезны —
они словно поздний недуг.
И вы свой характер железный
поглубже упрячьте, мой друг.
Он был и воспет и освистан
по возрасту и по судьбе.
А нынче уже не до истин,
а только презренье к себе.
«Что было, то было. Минувшее не оживает…»
Что было, то было. Минувшее не оживает.
Ничто ничего никуда никого не зовет.
И немец, застреленный Ленькой, в раю проживает,
и Ленька, застреленный немцем, в соседях живет.
Что было, то было. Не нужно ни славы, ни денег.
По кущам и рощам гуляют они налегке.
То перышки белые чистят, то яблочко делят,
то
сладкие речи на райском ведут языке.
Что было, то было. И я по окопам полазил
и всласть пострелял по живым – все одно к одному.
Убил ли кого? Или вдруг поспешил и промазал?..
…А справиться негде. И поздно решать самому.
«Роза сентябрьская из Подмосковья…»
Роза сентябрьская из Подмосковья
так добросердна и так высока,
будто небесное в ней и мирское,
даже случайное, но на века.
И не какой-то там барышней жаркой,
красное платьице взяв поносить,
вдруг обернется ордынской татаркой:
только про милость ее и просить.
Ну а покуда мы жизнь свою тешим
и притворяемся, будто творим,
всё – в лепестках ее неоскудевших:
страсть, и разлука, и вечность, и Рим.
«Что жизнь прекрасней смерти – аксиома…»
Что жизнь прекрасней смерти – аксиома,
осознанная с возрастом вдвойне…
Но если умирать, то только дома:
поля сражений нынче не по мне.
«Да, старость. Да, финал. И что винить года?..»
Да, старость. Да, финал. И что винить года?
Как это все сошлось, устроилось, совпало!
Мне повезло, что жизнь померкла лишь тогда,
когда мое перо усердствовать устало!
Оно как добрый знак – на краешке стола
лежит перед листом, разглаженным и новым.
Не время их свело, а жажда их свела,
не блажь и не каприз, а восхищенье словом.