Поединок 18 стр. 919
нем. С тех пор я забочусь о Льюисе, удобно устроенном в кровати в моей гостиной, на его ногу наложены повязки, которые он сам меняет. Все это время он не читал, не слушал радио, не смотрел телевизор, не разговаривал. Иногда сооружал нечто странное из сухих веток, которые я приносила из сада, или с ничего не выражающим лицом смотрел в окно. В самом деле, спрашивала я себя, а не идиот ли он, и это предположение, вкупе с его красивой внешностью, казалось мне очень романтичным. Что касается моих достаточно скромных и редких вопросов о его прошлом, будущем, настоящем, то ответ следовал Один и тот же: «Это неинтересно». Однажды ночью он оказался на дороге перед нашим автомобилем, его имя – Льюис, и это все. Впрочем, меня это устраивало: длинные истории утомляют, а большинство людей, видит Бог, меня не жалели.
Я пошла на кухню, на скорую руку приготовила изысканный обед из консервов и поднялась наверх. Постучав, вошла в комнату Льюиса и поставила поднос на кровать, усыпанную стружками. Вспомнив о той, что спланировала Полу на голову, я начала смеяться. Льюис поднял глаза, явно заинтригованный. Глаза у него были, как у кошки, очень светлые и зеленовато-голубые под черными длинными ресницами. Про себя я отметила, что за такую
внешность «Колумбия» подписала бы с ним контракт, не раздумывая ни секунды.
– Ты смеешься? – говорил он низким, хрипловатым голосом, чуть заикаясь.
– Я смеюсь потому, что одна из стружек упала через окно Полу на голову, и он рассвирепел.
– Его сильно ушибло?
Я взглянула на Льюиса в изумлении. Впервые он шутил, по крайней мере, я надеялась, что он шутит. Я глупо хихикнула, и вдруг мне стало как-то не по себе. Пол прав. Ну что я буду делать с этим молодым психом в субботний вечер, одна, в уединенном доме? Я могла бы танцевать или смеяться с друзьями или даже заниматься любовью с милым Полом или с кем-нибудь еще…
– Ты не собираешься уходить?
– Нет, – ответила я с горечью. – Я надоедаю тебе? – Я тут же пожалела о сказанном, противоречащем законам гостеприимства. Но Льюис, лежащий в постели, залился счастливым, сердечным, прямо-таки детским смехом. И неожиданно, всего лишь под действием этого смеха, у него, казалось, появилась душа, он сразу помолодел.
– Тебе ужасно скучно? – Этот вопрос застал меня врасплох. Разве можно понять, когда тебе ужасно скучно, очень скучно или просто, не сознавая того, скучно в этой бесконечной кутерьме, которая и есть жизнь?
– Мне некогда скучать, – холодно ответила я. – Я сценарист в RKB и я…
– Это там? – Поворот его подбородка влево вобрал в себя сверкающую бухту Санта-Моники, Беверли-Хиллз, эту обширную окраину Лос-Анджелеса, студии и съемочные павильоны и объединил их одинаковым презрением. Быть может, «презрение» сказано слишком сильно, но движение это выражало нечто большее, чем безразличие.
– Да, там. Так я зарабатываю себе на жизнь. – В моем голосе слышалось раздражение. За три минуты этот незнакомец заставил меня сначала упасть в собственных глазах, а потом почувствовать себя бесполезной. Ведь в самом деле, что мне давала эта идиотская работа, кроме небольшой стопки долларов, собирающихся вместе каждый