Пойди туда, -… стр. 2
ужасе отшатнулся к двери, и куда-то побежала через все комнаты. Выскочив на улицу, она добежала по двору до ворот, и только тут остановилась. Она медленно обернулась к дому, судорожно сжимая в руке пустую поварёшку.
Дом стоял тихий и тёмный. Что-то непривычное и жуткое было в этой темноте и тишине…
Мария тоже медленно пошла обратно. Глядя прямо перед собой, она прошла через весь дом, и вошла в детскую.
Та была пуста… Дым уже рассеялся, и только сильно ослабевший едкий запах напоминал о том, что здесь недавно что-то произошло. На полу в обнимку лежали игрушечный медведь и лев…
Мария бросила поварёшку, опустилась на колени и подняла игрушки, надолго точно окаменев. Потом она вскочила на ноги, и, прижав игрушки к груди, выбежала из опустевшей детской. Посреди большой комнаты ноги у неё вдруг подкосились, и Мария со всего размаху упала на пол. Медведь и лев разлетелись в разные стороны…
***…Приехавший поздно вечером верхом на лошади егерь был несколько удивлён тем, что его не встречают, как обычно, мальчишки. Ещё больше его поразила странная тишина в доме, распахнутая настежь дверь, и совершенно ничем не освещённые окна, хотя на улице было уже темно.
Не на шутку встревожившись, егерь слез с лошади, и с включенным фонариком торопливо
вошёл в дом.
…Марию он увидел сразу. Она лежала лицом вниз на полу, широко раскинув руки; возле её головы уже остыла лужица свернувшейся крови.
— Убили!.. — ахнул егерь. Год назад браконьеры застрелили мужа Марии, и он поначалу подумал, что кто-то решил свести счёты и с его женой, заменившей мужа на опасной работе.
Егерь присел и осторожно перевернул Марию на спину.
Он ужаснулся, увидев её страшное, окровавленное лицо, и, застонав, точно от боли, увёл в сторону луч фонарика. Потом он с надеждой приложил ухо к её груди, и с радостью в душе услышал редкие удары её сердца.
— Жива, доченька… Живая… — с нежностью прошептал он, вскочил и заметался по дому.
— Вовка! Сашка! — крикнул он, думая, что мальчишки от страху где-то спрятались, потом, на время забыв о них и о том, что надо бы зажечь свет, побежал на кухню, громко топая сапогами. Натыкаясь в темноте на углы, он по памяти нашёл ведро с водой, на ощупь сорвал с верёвки полотенце, и вернулся к Марии.
Он остановился рядом с ней и невольно застыл на минуту от картины, которую увидел.
Фонарик его стоял на полу и светил на Марию сбоку. Она лежала, отвернув разбитое лицо в сторону, точно спала, и в её позе было такое спокойствие, такая беззащитность и умиротворённость, что егерь, уже имевший внуков, и давно забывший, что такое любовь, вдруг почувствовал неизъяснимую нежность к этой, совершенно чужой, и годящейся ему в дочери женщине, попавшей в какую-то, ещё неизвестную ему беду, и нуждавшейся теперь в его помощи и заботе.
Он опустился на колени и, приподняв голову Марии, стал осторожно обтирать её лицо полотенцем, которое смачивал в ведре.
Смыв кровь, он облегчённо вздохнул, увидев, что раны нет, что лицо женщины лишь сильно разбито от удара чем-то или при падении. Потом он так же осторожно поднял тяжёлое, безвольное тело на руки, и пошёл на двор.
С немалым