Пойма стр. 346
она и есть его мать, то выпал из колеи, потерял своё привычное место в этом мире. Он больше не был добросердечным белым, приглядывающим за бедной чернокожей старушкой, он сам оказался цветным. Потом попытался отвести беду от Моуза, своего отца, а когда ничего не вышло и он решил, что остался на бобах, то поехал к мисс Мэгги. Может, подумал, будто она скажет, что это всё только шутка или что-нибудь в этом роде. Как знать? Или, может, Рыжий решил избавиться от единственного человека, который, насколько ему было известно, знал, что он не белый.
Опять-таки, мы этого уже никогда не узнаем. Но, видимо, груз собственного происхождения и собственных поступков заставил его в порядке самоистязания выбить на груди эту грубую татуровку, облиться горячим дёгтем и обречь себя на медленную смерть от удушья.
А может быть, это Клан постарался. После того как оказалось, что Рыжий из цветных, а всю его руку покрывает где-то с десяток имён белых женщин. Или потому, что там узнали, что Рыжий пытался спасти Моуза.
Точно это уже не установишь. Такая уж она, наша жизнь. В ней всё не как в бабушкиных детективах. Не всегда все детали гладко сходятся друг с другом.
Вот, скажем, та треклятая картинка из развалюхи Моуза, заштрихованная карандашом.
Что это было?
Мог ли это сделать Моуз?
Не было у него фотографии сына, вот и изготовил себе его изображение, чтобы вставить в рамку вместе с давно ушедшей женой? Просто чтобы напоминало, что у него есть сын?
Но может быть, это Сесиль её туда вставил?
Ему же нравилось засовывать в трупы все эти скрученные в трубочку обрывки газет, и опять же, зачем-то он развесил в зарослях картинки из «Сирса и Робака». Оставлял их в телах своих жертв. Может, он полагал Моуза тоже в каком-то смысле своей жертвой — человеком, наказанным за его преступление? Ну не было возможности вложить бумажку прямо в труп, вот он и оставил её в хижине?
И что было на тех, других листках бумаги? Фотографии женщин? Обвинял ли он эти картинки в том, на что они его толкают? На блуд и смертоубийство?
Некоторое время, пока его не хватил удар, здесь у нас в приюте жил один отставной психиатр, и вот я пересказал ему всю эту историю и спросил насчёт этих клочков бумаги. Чёткого ответа он не дал, но предположил, что это могли быть газетные вырезки, в которых говорилось о женщинах. Или, может быть, о преступлениях, где женщины были как-то замешаны.
Сказал, что это может быть много чего,
но ни одна из его догадок по-настоящему не разрешила вопроса.
Короче, как тогда я не знал, что это такое, так и до сей поры ничего путного в голову не пришло.
Не так много ещё осталось вам рассказать. Так, в общем и целом. Какое-то время я ходил в героях, потом всё как-то улеглось, и мы вернулись к обычной, повседневной, жизни.
В школе наконец подыскали учителя, а вскоре — и нескольких, и мы исправно туда ходили. Я продержался до десятого. Том доучилась до последнего класса и через несколько лет даже поступила в колледж.
Бабушка же после той ночи в прибрежных дебрях так