Пока стоИт стр. 6
и что без спецпропуска внутрь попасть — все равно что в рай, — не выйдет.
Но по эту сторону Рубикона Николая Павловича ждал раздавленный сын и пустой почтовый ящик, два месяца ожиданий и тараканья жизнь.
Поэтому, когда караул сменялся, он исхитрился и проскочил через пост — внутрь. Одернул пальто, приготовился к схватке… Толкнул тяжелые железные двери с зеркальными стеклами…
И вдруг те жалко, деревянно всхлипнули-треснули — и повалились внутрь! Податливо, невесомо — будто были не из металла отлиты и не на пудовые петли повешены — а сделаны… из фанеры?..
Он сделал осторожный шаг внутрь… Ошарашенно осмотрелся.
Не было никакого «внутри». Высились строительные леса в четыре этажа, а к ним были привинчены проволокой подгнившие фанерные листы — точь-в-точь изнанка театральной декорации. С улицы фанера была убедительно разрисована под державное строение с портиком и колоннадой, под песчаник и гранит… А на деле — десятимиллиметровая фанера!
Тут даже и пола не было — просто асфальт. Потрескавшийся, несвежий, занесенный поземкой, которую намело через щели, и мириадами бумажных прямоугольничков. Николай Павлович нагнулся, поднял один — чье-то письмо. И еще одно… И еще. Миллионы.
Одинокий, он слонялся по этому фанерному ангару, пока не нашел случайно выпиленную калитку. Толкнул — оказался в проулке. Выбрел по нему на Тверскую, так ничего и поняв, двинулся домой.
Сыну ничего не сказал, но забрал у него три бутылки пива и высосал одну за другой. Думал еще, что проснется — но ночью ему снился другой сон, что Генпрокуратура все-таки оказалась на своем месте, просто он ее не нашел. Приснилось.
На следующий день отпросился с работы пораньше и поехал в
Государственную Думу. Помыкался у замурованных входов, у зеркальных окон со стороны Театрального проезда — напротив гостиницы «Москва», но внутрь не попал, нарвался только на бдительного служивого, который проверил у Николая Павловича его паспорт и тревожный чемоданчик. Сказал, что для депутатов вход с изнанки, с
переулка. Но Николай Иванович уже при виде зеркальных окон заподозрил неладное.
Отделавшись от охранника, двинул вдоль гранитных стен, и вдруг нашел лазеечку — железную дверку. Дернул ручку — и провалился внутрь.
Государственная Дума оказалась стократ просторней и величественней Генпрокуратуры. Леса тут уходили так высоко, что за строение российского парламентаризма становилось боязно: не рухнуло б. Фанера на него пошла хорошая, поновее, и не меньше пятнашки, но изнутри красить не стали и Думу. Морозный сквозняк мел по полу депутатские запросы, а самих депутатов не было и следа, и вообще никого не было.
— Как же это… — прошептал себе Николай Павлович. — Как же… А Кабаева? А Валуев?
Потом решил: может, это просто не тут? Может, где-нибудь в Останкино, в просторной студии, где снимают новогодние «Огоньки»? Точно, там. Не простаивать же такой громадине в межсезонье…
Войдя в раж, Николай Павлович рванул сразу в Совет Федерации. Фанера! Верховный суд… Фанера! Конституционный?! Фанера… Господи… Страшно-то как! Что же… Что же остается-то? Он долго стоял посреди Красной площади, не смея решиться.
И все же, перепуганный и лихорадочный, взял экскурсию в Кремль.
* * *И снова бушевала толпа у подножья, и снова грязные волны вздымались все выше, норовя добраться до щиколоток, ухватить, потащить…
Но он стоял твердо, недвижимо,