Полёт продолжается стр. 17
еще?» А ведь то же напряжение и ту же трудность испытывает в космосе человек. Почему все так? Да потому, что полет Гагарина уже стал частицей нашей жизни. И мысли людей уже устремлены к новым открытиям.
Курманова радовала беспокойная пытливость Лекомцева. Всякий раз он старался дать ему понять, что небо открывает большой простор для человеческого дерзания. Авиация — детище двадцатого века. Многие забывают, а может быть, просто свыклись с тем, что она очень молода. Целое поколение соотечественников, прославивших нашу авиацию, выросло вместе о нею. Ведь и ныне еще живут люди, которые помнят пилотов, поднимавшихся в воздух на первых летательных аппаратах.
Возможности авиации еще далеко не изучены, хоть вся планета опутана трансконтинентальными маршрутами. Ведь небо — океан, и пока что освоена лишь прибрежная его часть. Но авиация всегда была на переднем крае научно-технической мысли. Она развивалась бурно и ныне далеко ушла вперед, накопив богатый опыт покорения неба. Опыт обойти нельзя, жизнь движется только через опыт. Кем-то накопленный, он будет всегда твоим, если пропустишь его через свой мозг, ощутишь своими руками, вынянчишь возле своего сердца. В жизни военного летчика непременно наступают мгновения, когда концентрируется воедино все, что узнал, что принял как бесценный дар от предшественников и что, порою мучительно, испытал сам. Именно тогда родится твой бой, может быть даже неповторимый. И именно тогда, может быть, ты проложишь свой первый след.
Курманова влекли неизведанные пути боевого совершенствования летчика-истребителя, и Лекомцев заражался этой его страстью.
Лекомцев сперва никак не мог уловить значения курмановского утверждения: «К каждому полету готовься так, будто собираешься лететь в первый раз». Зачем как в первый раз? Он же далеко ушел от того, первого полета… Потом понял: он же не повторяет пройденное. В каждом полете есть что-то свое, новое, еще не освоенное. Каждый полет делает его сильнее. А значит, и подготовка к выполнению этих задач должна осуществляться в полном объеме и с той же ответственностью, с какой готовился к каждому предшествующему полету, и даже самому первому.
У Лекомцева хорошо шли перехваты воздушных целей. Однажды, выполнив задание и считая дело сделанным, он развернулся на аэродром, а в воздухе снова появился «противник». Достать его было уже куда труднее.
За полетом Лекомцева наблюдал генерал Караваев. Это он распорядился усложнить воздушную обстановку. Казалось, перехватить вторую цель невозможно.
Понял это и Лекомцев. Боясь упустить цель, он применил такой маневр, что у самого генерала Караваева сжалось сердце. Не дожидаясь конца полета, генерал приказал Лекомцеву немедленно возвратиться на аэродром и вместе с командиром эскадрильи прийти к нему.
«Что он
там натворил?» — думал Курманов, ожидая, когда Лекомцев опустится из кабины на землю. Вытянутое лицо, настороженные глаза томительно ждали объяснения Лекомцева. А тот, раззадоренный полетом, словно бы для контраста, весь сиял, и Курманов, собиравшийся с ним строго поговорить, как-то вдруг смягчился.
— Ну что там? — сдержанно спросил он.
— А ничего, товарищ командир. Хотел прочувствовать, — возбужденно ответил Лекомцев.
— Что прочувствовать? — У Курманова уже появился осуждающий оттенок в голосе, но Лекомцев не замечал этого.
— Полет! — ликующе ответил он.
Курманов резко махнул рукой. Лекомцев не понял: одобрял командир его или осуждал.
— Пойдем к генералу.
Лекомцев на ходу вытирал вспотевшее лицо и короткие влажные волосы.