Полюби меня, солдатик... стр. 15
я увидел маленькую фигурку Франи. Она ждала меня. На этот раз девушка была без своего обычного передника, в коротенькой серой кофточке, выпущенной на узкие брючки. Выглядела сдержанно-привлекательной и, наверно, зная это, застенчиво улыбнулась мне.
– Капитуляция, Франя.
– Правда? А боже мой...
– Еще неофициально. Но скоро сообщат.
– Неужто дождались! – с детской непосредственностью обрадовалась девушка. – Надо сказать старикам.
И выбежала из вестибюля, оставив меня возле застланного цветастой скатеркой столика с тремя тюльпанчиками в миниатюрной фарфоровой вазе. Я слегка недоумевал: что все-таки значила эта ее предупредительность по отношению к хозяевам – неподдельная преданность или воспитанное чувство долга? Не успел я это обдумать, как в вестибюль медленно вошел высокий старик-профессор со своей худенькой фрау. За ними впорхнула оживленная Франя. Хозяин, отдышавшись после длинного перехода, глухим голосом сказал какую-то фразу. Франя тут же перевела:
– Доктор Шарф поздравляет с окончанием войны и благодарит господина офицера за освобождение от нацизма.
– Это пожалуйста, – великодушно согласился я. – Теперь Австрия будет свободной.
Доктор внимательно выслушал меня, затем Франин перевод, немного подумал и медленно, с перерывами заговорил. Похоже, говорить ему было трудно. Франя быстренько переводила.
– Он говорит: старики счастливы оттого, что дождались окончания войны. Молодым теперь придется самим строить будущее Европы. Важно не допустить ошибки.
– Да уж не ошибемся. Если до сих пор не ошиблись и победили, – выпалил я, сразу почувствовав, что перебрал – не следовало так категорично.
Франя без запинки перевела мой ответ.
– Доктор Шарф говорит, что победить в войне – еще не все.
– А что же еще? Все-таки главное – победа.
– После тяжелой войны последует не менее тяжелый мир. К этому надо быть готовым. Божественный плод победы может оказаться горьким.
Я не совсем понимал, что он имеет в виду, этот старый профессор. Может, однако, и верно – тяжелый мир, и к тому следовало быть готовым. Но уж не тяжелее, чем эта кровавая война с фашизмом.
– Он говорит, – продолжала Франя, – что русские должны понять: нацизм и коммунизм есть два конца одной палки.
Такое я слышал впервые, и это показалось мне странным – одной палкой мерить Россию и Германию. У нас никто так не высказывался даже по пьянке, за такие мысли в два счета можно было лишиться погон и загреметь в штрафную. Странно было бы даже так подумать – все-таки мы воевали за свободу своей родины против немецкого фашизма. При чем тут два конца одной палки?
Немало озадаченный, я молчал. Наверно, почувствовав это, хозяин помедлил и, кивнув на прощание, повернулся к выходу. Вместе с фрау они молча вышли, не притворив за собой дверь.
– Ты посиди, я сейчас, – тихо бросила мне Франя, направляясь следом.
Оставшись один, я встал из-за стола, прошелся по вестибюлю. Профессор меня прямо-таки расстроил. Конечно, я понимал, что за победой последует иная, мирная жизнь, наверно, она будет нелегкой, ведь вся Европа лежала в развалинах. Но теперь не хотелось думать о том, все наши мысли занимала победа. Та самая, о которой мы столько мечтали в дни удач и особенно в дни поражений, когда она была так далеко, что упоминание о ней казалось издевкой, примитивной пропагандистской ложью. Впрочем, для