Полукровка (Der Halbblutling) стр. 50
хохотнул обергруппенфюрер.
– Это не игра, это государственная политика. Война слишком дорого обошлась немцам, мы нуждаемся в солдатах, а это наилучший способ пополнить армию крепкой и здоровой молодежью.
– Вы умеете воспитывать чувство долга в подопытных обезьянках, - сказал Кальтенбруннер.
– Поверьте, обергруппенфюрер, это несложно, - сухо усмехнулся Рашер. - Надо только заставить их поверить в необходимость и обязательность жертвы. Если они уверуют, то готовы ради этого свернуть горы.
Голоса медленно удалялись, но Ганс не шевелился. Он лежал на спине, глядя в небеса, и сжимал кулаки. Пушечное мясо! Обезьяны, которые служат истинному германцу. Всю жизнь ему внушали, что рейх - это судьба, что он живет ради рейха и во славу его. Все оказалось обманом. Пустота и отчаяние поселились в душе Ганса. Пустота и отчаяние. И ярость.
И обида, что его считают неполноценным.
***– Ты спишь?
– Да.
– А мне не спится, - пожаловалась Барбара. - Мне хорошо и страшно. Я постоянно думаю, когда это все закончится? Что будет потом, когда ты уедешь? Рано или поздно все кончается. Я пытаюсь представить, что будет с тобой и что будет со мной, и мне хочется плакать. Я не буду жить без тебя.
– Все будет хорошо, - сонно сказал ун-Леббель, прижимая к себе женщину. - Спи!
– Знаешь, - она устроилась у мужчины на руке. - У меня такого никогда не было. Мне хочется выйти за тебя замуж, родить ребенка. Но ведь это невозможно, нас при отправке всегда стерилизуют. У меня никогда не будет детей. - Она тихо всхлипнула. - И тебе никто не разрешит жениться на славянке…
Ун-Леббель молчал. А что он мог сказать? Все, что говорила Барбара, являлось истинной правдой. Их связь не имела будущего. И от этого было очень тяжело. Он привык к этой худенькой женщине, он испытывал к ней щемящую нежность. Сознание того, что им скоро предстоит расстаться навсегда, наполняло душу ун-Леббеля тоской и печалью. Ганс ничего не знал о любви, его воспитание исключало всякую нежность и привязанность к женщине. И все-таки это была любовь. Первая и последняя, а оттого окрашенная неистребимой грустью. Только Ганс об этом не подозревал.
Он лежал, легким усилием мышц баюкая спящую женщину.
Ночь бродила по комнате, ночь вспыхивала зеленым огоньком в зрачке невидимого в темноте радиоприемника, ночь шуршала в эфире, сопровождая красивую негромкую мелодию Уго Кесслера из кинофильма «Берлинский вокзал».
Они уплывали на маленькой покачивающейся лодочке постели в утреннюю тишину - два человека, которые никогда не принадлежали этому миру, которые были обманутыми пленниками, живущими в клетке, но воображавшими себя свободными.
Он нежно вслушивался в дыхание женщины, понимая, что ничего подобного в его жизни никогда уже больше не будет. Он жалел Барбару, хотя даже не мог представить, как она будет без него в этом безжалостном мире, в котором с легкостью врут и с легкостью нарушают свои обещания, в котором все живут применительно к изгибу подлости и потому похожи на кривые, изломанные деревья. Он знал, что ей будет плохо, очень плохо, и был не способен что-либо изменить в ее судьбе.
Для себя он уже все решил.
9 сентября 1958 годаУНТЕРМЕНЬШ И ВСЕЛЕННАЯСтоял солнечный