Попаданец в себя, 1960 год стр. 3
сторублевых «портянок» и параллельно вспомнил, что Василию после освобождения вернули право на ношение формы, генеральскую пенсию 4950 рублей в месяц и дали 30 тысяч рублей единовременного пособия.
Это потом у него все отберут, сослав в Казань, которую имели права посещать иностранцы. Полагающуюся ему генеральскую пенсию сократят особым приказом до 150 новых рублей, которые вскоре стали совсем не идентичны старой тысяче. Вместо хорошей квартиры и дачи в Москве выделят убогую «однушку» на окраине Казани. А по-паспорту он будет уже не Сталиным, а Джугашвили.
Первое, что мелькнуло в планах, желание послать денег себе самому – десятикласснику. Папа уже умер или скоро умрет, так что деньги не помешают.
И сразу пришло охлаждение: деньги от опального сына Сталина! Ни у меня, ни и братьев с мамой после этого будущего не будет. Даже, если попрошу посредника послать перевод. Василий нынче под строгим колпаком.
А деньги мне в шестидесятых не так уж нужны, поскольку есть у мамы сбережения немалые, да и тратить деньги пока особенно и некуда там в Иркутске, разве в ресторан сходить – днем рубль, а вечером три рубля, если без пьянки. Пить мне юному строго нельзя, в нынешней жизни из-за алкоголизма много ущерба претерпел. А если я в своем попаданчестве доберусь до себя самого, то уж денег с таким опытом и знаниями будущего заработаю на раз. А пока надо попользоваться хлипким телом сына Сталина и прелестями Москвы для вип-персон. Вот тут то выпивка не возбраняется, все равно организм уже разрушен и смерть не за горами.
Гражданской одежды, кроме шерстяного спортивного костюма и пижамы в квартире не обнаружилось. Одел полевую форму с колодками наград. Взял трость, так как на правая нога ступала не очень уверенно. Подумал о времени года и выглянул в окно. Мягкий снег буквально плыл в лучах утреннего солнца, оседая на жестяной козырек подоконника. Термометр, прибитый снаружи, показывал минус 7. Пришлось накинуть утепленную шинель и одеть генеральскую папаху. Возможно Василий одевался и полегче, но мое сознание еще зябнуло, привыкнув к жаре Израиля.
Я спустился со второго этажа, отметив широкие и невысокие ступени лестницы, открыл тугую и высокую подъездную дверь. И только направился вдоль по тротуару, пытаясь сориентироваться, как меня окликнули.
– Василий Иосифович, – говорил из окна какой-то зарубежной и черной, как жук машины, усатый старшина, – куда поедем?
Ни фига себе, подумал я, значит ему после тюряги и машину вернули. Впрочем, генералам, наверное, положен служебный автомобиль. А может это его личный. Он, кажется, целых три из Германии привез.
– Я пройдусь, – кивнул я шоферу. – А ты до завтра можешь отдыхать. Я пройдусь и пойду отсыпаться.
Возможно, для водителя сие послабление было необычным, возможно – напротив. тем ни менее он спокойно уехал, а я пошел дальше, отмечая небольшое количество прохожих и чистоту улиц. Есть (да и выпить) хотелось все больше, в голове (не иначе под действием личности Сталина) начали вырисовываться характеристики интересных питательно-напивательных заведений.
«Арагви» мог порадовать шашлыком по-карски (почечная часть на косточке) и по-гусарски (баранина, прослоенная салом). Там можно было встретить Евтушенко или Вознесенского. Следовало как-то потом заглянуть, повидать Фаину Георгиевну Раневскую, она тоже было любительницей острой мясной кухни.
«Прага» на Арбате могла порадовать настоящим чешским