Портрет кудесника в юности стр. 182
приходят болезни, как правило, смертельные и неизлечимые: от земли — онкология, от огня — гангрена, от воды — разжижение мозга, от воздуха — атипичная пневмония. Так что, строго говоря, хрен редьки не слаще.
Вместо ответа старый колдун насупился и принялся одеваться.
— Ты куда? — всполошился Глеб.
— Пойду… учителя своего проведаю… — угрюмо отозвался Ефрем, влезая в ветхую шубейку из чебурашки. — Может, что присоветует…
— Так он у тебя… Жив?
— Живёхонек…
— А чего пешком? Проще ж через астрал!
— Ты б ещё «по телефону» сказал… — ощетинился кудесник. — Дело-то, чай, не шутейное…
Сердито ткнул клюкой — и в воздухе проявилось прозрачное мерцающее подобие извилистой пульсирующей кишки, один конец которой крепился под левым соском Глеба, а другой уходил сквозь стену к какой-то из четырёх стихий. «Пиявка».
— Только, слышь… — ворчливо предупредил старый чародей. — Оборвать — даже и не пробуй… Хуже будет…
* * *Вернулся Ефрем — ещё мрачнее, чем уходил. Выпростал плечико из шубейки, хотел выпростать другое, но взглянул на ученика — и не поверил своим скорбным глазам. Прозрачный фосфоресцирующий рукав «пиявки» был окольцован этакой орбиталью, дрожащим смутным облачком, в котором старый колдун, вникнув, угадал зыбкого от проворства барабашку, упоённо пытающегося поймать себя за пятку. Сама кишка пульсировала теперь без содроганий, вполсилы.
Шубейка из чебурашки со вздохом осела на пол.
— Ну ты даёшь… — только и сумел вымолвить Ефрем. Отшвырнул клюку и, не разуваясь, кинулся осматривать диво. Приспособление поражало простотой: зациклившийся барабашка (он же, выражаясь научно, вечный двигатель первого рода), вращаясь, создавал поле, значительно замедляющее утечку энергии.
— Молодец… Ай, молодец… — всплёскивая руками, приговаривал старикан, однако заискивающие нотки в его голосе выдавали, что хитроумное устройство почти ничего не меняет в отчаянном положении ученика. — Вот умелец! И догадался же…
— Да ладно тебе! — прервал его восторги Глеб. — Жить захочешь — ещё не то смастрячишь… Узнали, чья работа?
Увял колдун, погрустнел.
— Много там чего узнаешь! — с досадой бросил он, опускаясь на табурет. — Проклятье — это тебе не порча. Кто угодно мог… по злобе…
— Никодим — мог?
— Да почему же нет! Тем более политик… Что-что, а уж проклинать…
— Значит, он, — приговорил Глеб и хмуро покосился на зыбкое кольцевое облачко. — Слушай, а если ещё пару барабашек добавить?
Колдун покряхтел, виновато развёл ладони:
— Думаешь, сила назад пойдёт? Не пойдёт, Глебушка. Вытекать, понятно, будет помедленней, а назад не пойдёт, нет… — Помялся и добавил: — Опять же: уменьшишь напор — в тебя тут же тонкие сущности полезут. Сейчас-то им против течения приходится, а так…
— Что хоть за сущности-то? — нервно сжимая и разжимая кулаки, осведомился Глеб. — К какой меня вообще стихии «прицепили»?
Кудесник смущённо кашлянул.
— К народной, Глебушка…
— Ка-кой?
— К народной, — с неловкостью, словно прощения прося, повторил колдун. — Тут, видишь ли… Вообще-то считается, что стихий у нас четыре, а на самом деле пять…
Глеб недоверчиво покосился на учителя:
— А к какому народу? К нашему?
— Да к нашему, конечно, к баклужинскому… Всё гад рассчитал! Остальные-то четыре стихии в городе — слабенькие, травленные… в трубы загнанные, асфальтом крытые…
Глеб не слушал. Лицо у него было отрешённое и усталое: то ли сказывалась потеря сил, то ли тонкие народные сущности уже просачивались потихоньку в его душу.
* * *Всю ночь, не прилёгши ни на минуту, провёл старый чародей у постели ученика. К утру вокруг
призрачно